Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
05:44 

На словах ты Лев Толстой, а на деле Лев Толстой - "Анна Каренина" (1)

Не Кавендиш
Дружочки-пирожочки, подружку-ватрушки, ответственно заявляю, сие произведение (во всяком случае, его первая четверть) есть трактат о том, что мужчины - существа отвратительные, и ничто их не спасёт, потому что даже попытки быть менее отвратительным делают их только более отвратительными, а женщины - собаки, не суки, подчеркну, а собаки, canis lupus familiaris. Роман определённо демонстрирует именно это, хотя напрямую не заявляет.

Начнём сначала. Я сразу предупреждаю, что мой рассказ будет длинным, потому как это восхитительно мерзкая книга, её тошнотворность можно было бы смаковать построчно, но я милосердно ограничусь самыми яркими моментами. Итак...

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

О, эта глубокая философия, о, эта утончённость с первой строчки! Все холодные камни похожи друг на друга, каждый тёплый камень тёпл по-своему. Все горькие конфеты похожи друг на друга, каждая сладкая - сладка по-своему. Я имею в виду: НЕТ.



Каждая семья счастлива по-своему, и каждая по-своему несчастна. Это верно и для каждого человека в отдельности. Некоторые люди разделяют друг с другом формы счастья; многие, к примеру, почитают за счастье иметь семью и детей, но, опять же, многие почитают за счастье их не иметь. И счастье семейных будет отличаться от счастье холостяков, но не перестанет от этого быть счастьем, с чем Лев Николаевич очевидно не согласен, он считает, что его счастье должно осчастливливать всех, ибо это самое счастливое счастье, и, разумеется, единственно правильное, а всё остальное:



А этот претенциозный бред ещё и цитируют! Впрочем, я отвлёкся. Де факто: Облонский Степан Аркадьевич изменяет своей жене, чем разбивает ей сердце, и первое время все страдают. Автор описывает Степана Аркадьевича, как человека неплохого, хоть и бесхребетного, абсолютно заурядного, и читатель, чувствуя первые рвотные позывы, может сперва даже недоумевать, в чём дело. А дело в том, что Степан Аркадьевич классическая милая мразь, которая часто не понимает, что сделала плохого, и почему кто-то на нее, такую хорошую, может злиться. Классическая милая мразь ни хрена не делает, но как-то так получается, что живёт она сыто, остаётся с большинством окружающих в добрых отношениях, многие ей помогают и сочувствуют. Я даже готов со всем презрением снять перед Львом Николаевичем шляпу за чудесный образ. Как вы увидите далее он истинный царь мудаков.

Немного цитат:
Степан Аркадьич был человек правдивый в отношении к себе самому. Он не мог обманывать себя и уверять себя, что он раскаивается в своем поступке. Он не мог теперь раскаиваться в том, что он, тридцатичетырехлетний, красивый, влюбчивый человек, не был влюблен в жену, мать пяти живых и двух умерших детей, бывшую только годом моложе его. Он раскаивался только в том, что не умел лучше скрыть от жены. Но он чувствовал всю тяжесть своего положения и жалел жену, детей и себя. Может быть, он сумел бы лучше скрыть свои грехи от жены, если б ожидал, что это известие так на нее подействует. Ясно он никогда не обдумывал этого вопроса, но смутно ему представлялось, что жена давно догадывается, что он не верен ей, и смотрит на это сквозь пальцы. Ему даже казалось, что она, истощенная, состарившаяся, уже некрасивая женщина и ничем не замечательная, простая, только добрая мать семейства, по чувству справедливости должна быть снисходительна. Оказалось совсем противное.

«Ах, ужасно! Ай, ай, ай! ужасно! – твердил себе Степан Аркадьич и ничего не мог придумать. – И как хорошо все это было до этого, как мы хорошо жили! Она была довольна, участлива детьми, я не мешал ей ни в чем, предоставлял ей возиться с детьми, с хозяйством, как она хотела. Правда, нехорошо, что она была гувернанткой у нас в доме. Нехорошо! Есть что-то тривиальное, пошлое в ухаживанье за своею гувернанткой. Но какая гувернантка! (Он живо вспомнил черные плутовские глаза m-lle Roland и ее улыбку.) Но ведь пока она была у нас в доме, я не позволял себе ничего. И хуже всего то, что она уже… Надо же это все как нарочно! Ай, ай, ай! Аяяй! Но что же, что же делать?»

Ответа не было, кроме того общего ответа, который дает жизнь на все самые сложные и неразрешимые вопросы. Ответ этот: – надо жить потребностями дня, то есть забыться. Забыться сном уже нельзя, по крайней мере до ночи, нельзя уже вернуться к той музыке, которую пели графинчики-женщины; стало быть, надо забыться сном жизни.

Заметьте полноту образа милой мрази. Ему жалко жену, детей и себя. Он не подумал, что жену измена может сильно оскорбить и даже не потрудился как следует скрываться, потому что считал, что к нему должны отнестись снисходительно.

Степан Аркадьич получал и читал либеральную газету, не крайнюю, но того направления, которого держалось большинство. И, несмотря на то, что ни наука, ни искусство, ни политика, собственно, не интересовали его, он твердо держался тех взглядов на все эти предметы, каких держалось большинство и его газета, и изменял их, только когда большинство изменяло их, или, лучше сказать, не изменял их, а они сами в нем незаметно изменялись.
[...]
Степан Аркадьич мог быть спокоен, когда он думал о жене, мог надеяться, что все образуется, по выражению Матвея, и мог спокойно читать газету и пить кофе; но когда он увидал ее измученное, страдальческое лицо, услыхал этот звук голоса, покорный судьбе и отчаянный, ему захватило дыхание, что-то подступило к горлу, и глаза его заблестели слезами.
– Боже мой, что я сделал! Долли! Ради бога! Ведь… – он не мог продолжать, рыдание остановилось у него в горле.
Она захлопнула шифоньерку и взглянула на него.
– Долли, что я могу сказать?.. Одно: – прости, прости… Вспомни, разве девять лет жизни не могут искупить минуты, минуты… [...] Минуты… минуты увлеченья… – выговорил он и хотел продолжать, но при этом слове, будто от физической боли, опять поджались ее [жены] губы и опять запрыгал мускул щеки на правой стороне лица.
– Долли! – проговорил он, уже всхлипывая. – Ради бога, подумай о детях, они не виноваты. Я виноват, и накажи меня, вели мне искупить свою вину. Чем я могу, я все готов! Я виноват, нет слов сказать, как я виноват! Но, Долли, прости!
Она села. Он слышал ее тяжелое, громкое дыхание, и ему было невыразимо жалко ее. Она несколько раз хотела начать говорить, но не могла. Он ждал.
– Ты помнишь детей, чтоб играть с ними, а я помню и знаю, что они погибли теперь, – сказала она, видимо, одну из фраз, которые она за эти три дня не раз говорила себе.
[...]
– Но что ж делать? Что делать? – говорил он жалким голосом, сам не зная, что он говорит, и все ниже и ниже опуская голову.
[...]
Он поглядел на нее, и злоба, выразившаяся на ее лице, испугала и удивила его. Он не понимал того, что его жалость к ней раздражала ее. Она видела в нем к себе сожаленье, но не любовь. «Нет, она ненавидит меня. Она не простит», – подумал он.
– Это ужасно! Ужасно! – проговорил он.
[...]
«Ведь любит же она моего ребенка, – подумал он, заметив изменение ее лица при крике ребенка, – моего ребенка; как же она может ненавидеть меня?»

Действительно. Загадка загадок! Тайна тайн! Может, потому что это и её ребёнок тоже, а не твой клон? Может, любовь к мужу отличается от любви к ребёнку?



Но, главное, какая драма! Трагедия, трагедия, а впрочем, не так важно. Пора на службу!



Степан Аркадьич поспешно, как всегда, прошел к своему месту, пожал руки членам и сел. Он пошутил и поговорил, ровно сколько это было прилично, и начал занятия. Никто вернее Степана Аркадьича не умел найти ту границу свободы, простоты и официальности, которая нужна для приятного занятия делами. Секретарь весело и почтительно, как и все в присутствии Степана Аркадьича, подошел с бумагами и проговорил тем фамильярно-либеральным тоном, который введен был Степаном Аркадьичем:
– Мы таки добились сведения из Пензенского губернского правления. Вот, не угодно ли…
– Получили наконец? – проговорил Степан Аркадьич, закладывая пальцем бумагу. – Ну-с, господа… – И присутствие началось.
«Если б они знали, – думал он, с значительным видом склонив голову при слушании доклада, – каким виноватым мальчиком полчаса тому назад был их председатель!» – И глаза его смеялись при чтении доклада… До двух часов занятия должны были идти не прерываясь, а в два часа – перерыв и завтрак.

Сопровождая Облонского по его унылому жизненному пути, мы встречаем его друга Левина, который, как выяснится в последствии, является одним из главных персонажей романа и, разумеется, тоже принадлежит к роду мразей, но является другим видом. До поры сохраню интригу.

Левин был почти одних лет с Облонским и с ним на «ты» не по одному шампанскому. Левин был его товарищем и другом первой молодости. Они любили друг друга, несмотря на различие характеров и вкусов, как любят друг друга приятели, сошедшиеся в первой молодости. Но, несмотря на это, как часто бывает между людьми, избравшими различные роды деятельности, каждый из них, хотя, рассуждая, и оправдывал деятельность другого, в душе презирал ее. Каждому казалось, что та жизнь, которую он сам ведет, есть одна настоящая жизнь, а которую ведет приятель – есть только призрак.

Ибо существует лишь моё мнение и неправильное. То ли времена были очень другие, то ли автор всех по себе судит. Голоса в голове мне подсказывают, что второе. Однако, несмотря на примитивность описанной точки зрения, по-научному называющейся солипсизм, если не вру, стоит отдать Льву Николаевичу должное, он свою точку зрения осознал и сформулировал, и даже предположил, что так могут думать и другие. Но к идеям полилектики или хотя бы диалектики это его не сподвигает. Нет, только абсолютизация, только хардкор!

Посредством чрезмерно долгого нудного повествования мы узнаём, что Левин Константин Дмитриевич явился в Москву дабы просить руки Катерины Александровны Щербацкой, 18-ти летней красотки, в которую он уже давно влюблён. Он крайне взволнован и ужасно боится, что она ему откажет. Он даже хотел переждать гормональную бурю в своём поместье, но оказалось, что его чувства к Катерине Александровне суть не мелкая пошлая влюблённность, как он надеялся, а нездоровая фиксация, вернее, настоящая любовь.

Предадимся же описанию истоков этой настоящей любви:
Все члены этой семьи, в особенности женская половина, представлялись ему покрытыми какою-то таинственною, поэтическою завесой, и он не только не видел в них никаких недостатков, но под этою поэтическою, покрывавшею их завесой предполагал самые возвышенные чувства и всевозможные совершенства. Для чего этим трем барышням нужно было говорить через день по-французски и по-английски; для чего они в известные часы играли попеременкам на фортепиано, звуки которого всегда слышались у брата наверху, где занимались студенты; для чего ездили эти учителя французской литературы, музыки, рисованья, танцев; для чего в известные часы все три барышни с m-lle Linon подъезжали в коляске к Тверскому бульвару в своих атласных шубках – Долли в длинной, Натали в полудлинной, а Кити в совершенно короткой, так что статные ножки ее в туго натянутых красных чулках были на всем виду; для чего им, в сопровождении лакея с золотою кокардой на шляпе, нужно было ходить по Тверскому бульвару, – всего этого и многого другого, что делалось в их таинственном мире, он не понимал, но знал, что все, что там делалось, было прекрасно, и был влюблен именно в эту таинственность совершавшегося.


(- Женщин очень трудно понять! - На самом деле, мы хотим всего лишь... - Такие сложные создания! - Если бы вы послу... - Мистические!)

Во время своего студенчества он чуть было не влюбился в старшую, Долли, но ее вскоре выдали замуж за Облонского. Потом он начал влюбляться во вторую. Он как будто чувствовал, что ему надо влюбиться в одну из сестер, только не мог разобрать, в какую именно. Но и Натали, только что показалась в свет, вышла замуж за дипломата Львова. Кити еще была ребенок, когда Левин вышел из университета. Молодой Щербацкий, поступив в моряки, утонул в Балтийском море, и сношения Левина с Щербацкими, несмотря на дружбу его с Облонским, стали более редки. Но когда в нынешнем году, в начале зимы, Левин приехал в Москву после года в деревне и увидал Щербацких, он понял, в кого из трех ему действительно суждено было влюбиться.

То есть, у человека, как-это-часто-бывает™, в голове заранее существовал идеализированный образ, который ему очень хотелось на кого-то напялить, чтобы сей образ потом всячески любить. Дело это небыстрое, к Дарье Александровне образ прирости не успел, к Наталье Александровне тоже, и методом исключения Катерина сделалась той самой единственной и неповторимой. Восхитительно! Я сам так влюбился в 17 лет, потому что было уже пора, нашёл подходящую девушку, и даже влюбился, и даже страдал в точности как описанно. Воимя своих страданий я даже сбросился в канаву на велосипеде, заработал трещину в кости запястья и страдал потом ещё, не пойдя к врачу. Отец заметил, что я странно держу компьютерную мышь, и спросил, что такое, а я сказал, да так, ничего, упал с велосипеда, но это пустое, ибо что есть физическая боль в сравнении с душевной. Или что-то в этом духе. Разумеется, меня потащили к врачу, который сделал рентген, поставил диагноз и наложил повязку, велев не снимать её неделю. Я досконально узнаю эти шаблонные душевные метания средней паршивости. Но мне было 17, а не 32!

Левин был влюблен, и поэтому ему казалось, что Кити была такое совершенство во всех отношениях, такое существо превыше всего земного, а он такое земное низменное существо, что не могло быть и мысли о том, чтобы другие и она сама признали его достойным ее.

ИЧСХ ни одной индивидуальной черты. Какой у неё характер? Чем она увлекалась? Что её, блять, отличало от сестёр, кроме самой короткой шубы?

Пробыв в Москве, как в чаду, два месяца, почти каждый день видаясь с Кити в свете, куда он стал ездить, чтобы встречаться с нею, Левин внезапно решил, что этого не может быть, и уехал в деревню.

Кадры с места происшествия!



Сама же таинственная прелестная Кити не могла любить такого некрасивого, каким он считал себя, человека, и, главное, такого простого, ничем не выдающегося человека. [...] Некрасивого, доброго человека, каким он себя считал, можно, полагал он, любить как приятеля, но чтобы быть любимым тою любовью, какою он сам любил Кити, нужно было быть красавцем, а главное – особенным человеком.

Вы подумали: "восторженный скромняга"? Нет.
Слыхал он, что женщины часто любят некрасивых, простых людей, но не верил этому, потому что судил по себе, так как сам он мог любить только красивых, таинственных и особенных женщин.
[...]
Облонский [...], кланяясь направо и налево нашедшимся и тут, как везде, радостно встречавшим его знакомым, подошел к буфету, закусил водку рыбкой и что-то такое сказал раскрашенной, в ленточках, кружевах и завитушках француженке, сидевшей за конторкой, что даже эта француженка искренно засмеялась. Левин же только оттого не выпил водки, что ему оскорбительна была эта француженка, вся составленная, казалось, из чужих волос, poudre de riz и vinaigre de toilette. Он, как от грязного места, поспешно отошел от нее. Вся душа его была переполнена воспоминанием о Кити, и в глазах его светилась улыбка торжества и счастья.
[...]
Левин не то что был не весел, он был стеснен. С тем, что было у него в душе, ему жутко и неловко было в трактире, между кабинетами, где обедали с дамами, среди этой беготни и суетни; эта обстановка бронз, зеркал, газа, татар – все это было ему оскорбительно. Он боялся запачкать то, что переполняло его душу.
[...]
Степан Аркадьич улыбнулся. Он так знал это чувство Левина, знал, что для него все девушки в мире разделяются на два сорта: – один сорт – это все девушки в мире, кроме ее, и эти девушки имеют все человеческие слабости, и девушки очень обыкновенные; другой сорт – она одна, не имеющая никаких слабостей и превыше всего человеческого.

Немногим позже Левин подтверждает это собственными словами:

Ты знаешь, для меня все женщины делятся на два сорта… то есть нет… вернее: – есть женщины, и есть… Я прелестных падших созданий не видал и не увижу, а такие, как та крашеная француженка у конторки, с завитками, – это для меня гадины, и все падшие – такие же.


Итак, из отношения Константина Дмитриевича к женщинам, мы окончательно устанавливаем, что он мудак по верному признаку использования дихотомии «Мадонна/шлюха». Катерина Александровна очевидна не может быть прекрасна сама по себе, какими-то своими личными качествами, а только на фоне остальных грязных отвратительных женщин, к которым и подойти-то тошно. А эти ваши интернеты пишут, что Константин Дмитриевич главный положительный персонаж романа, рядом с которым особенно отчётливо видна порочность и гнусность общества XIX века. Ведь роман
показывает, как рушатся остатки патриархального уклада жизни в России под натиском буржуазного прогресса, как падают нравы, ослабевают семейные устои, вырождается аристократия. (ссылка на источник)




Отдельно хочу отметить, что Анна Аркадьевна Каренина до сих пор не появилась. Ещё долго мы будем следовать за Левиным, наблюдая, как Лев Николаевич Толстой с завидным упорством и феноменальной топорностью пытается продемонстрировать, что все пидорасы, а он - д'Артаньян. Кстати, если интересуетесь описанием типажа Константина Дмитриевича Левина вне контекста романа, советую прочитать эту замечательнейшую статью.

На сим прервусь. Ждите следующей части.

@темы: книги, На словах ты Лев Толстой, а на деле Лев Толстой, пятиминутка художественного анализа

URL
Комментарии
2017-03-22 в 09:22 

Artful
Tired but never weak. | Thou shalt not start shit.Thou shalt finish the shit that does start.
честно говоря, я не могу читать русскую классику из-за всего тлена, который в нем присутствует (по этой причине я некогда забросила Анну Каренину)
Но из того, что ты привела, меня сильно припекло:D

а Кити в совершенно короткой, так что статные ножки ее в туго натянутых красных чулках были на всем виду
так-так-так, а сколько лет было Китти, когда она носила свои красные чулки, которые так запоминились ему? Она была ведь еще ребенком, так? :shuffle:

2017-03-22 в 14:24 

Кимури
В теорию эволюции не надо верить - ее надо знать
Мда, я и забыла уже давно эти натянутые чулки... для 19 века, кстати, охренеть эротика, чулки-то показать. Пошляки-с.

Да, хорошее описание моих невнятных детских ощущений от нашей классики: кто все эти унылые люди и почему они должны нам быть примером и моралью...

Русская классика, как я говор последний год, велика своим безжалостным описанием психических и душевных процессов в почти медицинской точности. Настолько безжалостным, насколько авторы себе не представляли и не хотели, я думаю. Желая изобразить "тонкие движения души" "обычных людей", они погрязли в мелких метаниях, комплексах, самооправданиях, саможалениях и неврозах своих героев, потеряв за всем этим что-то важное.

Достоевского открыла, Преступление и наказание - какое шикарное изображение депрессии Раскольникова и его психической неуравновешенности и параноидальных идей... Прямо врачу на стол, в историю болезни.

2017-03-22 в 14:36 

тов. Коган
Б. Оккама
я у вас случайно, но жажду продолжения. это прекрасно.

2017-03-23 в 02:57 

Не Кавендиш
Artful, так-так-так, а сколько лет было Китти, когда она носила свои красные чулки, которые так запоминились ему? Она была ведь еще ребенком, так?

Знаешь, я отрицаю понятие мыслепреступления. Пока человек получает эстетическое наслаждение или даже сексуализированное эстетическое наслаждение от чего бы то ни было, не переходя к наносящим ущерб действиям, я готов оправдывать всё что угодно. У Томаса Манна был положительный пример обращения с собственной педофилией или эфебофилией, не помню, сколько лет было мальчику из "Смерти в Венеции". Главный герой смотрел, тащился, никого не трогал, предавался мечтам. Я сам подобных наклонностей не понимаю, у меня наклонности как раз противоположного характера, к женщинам постарше, но и не порицаю, пока человек держит себя в рамках. К слову, учитывая распространнённость романтизации юности, стоит как раз не табуировать педофилию, а объяснять, почему реализации желания не подлежат. Дело ведь не в какой-то там морали с неба, а в том, что подобный опыт для ребенка травматичен и нарушает его развитие. И если человек реально испытывает педофилию, то есть чувства из области любви, он не станет ребенку вредить. Изнасилования и убийства к любви не имеют никакого отношения, они случаются от желания обладать или уничтожить.
Вообще, мысль Облонского: «Ведь любит же она моего ребенка, – подумал он, заметив изменение ее лица при крике ребенка, – моего ребенка; как же она может ненавидеть меня?» кажется мне более мерзкой, потому что она эдак невзначай ставит знак равенства между сексуальной любовью и любовью к ребенку, хотя, конечно, то, что ребенок произошел от указанной связи, смещает акценты, но до того, в самом начале, был ещё такой пассаж:

Девочка, любимица отца, вбежала смело, обняла его и, смеясь, повисла у него на шее, как всегда, радуясь на знакомый запах духов, распространявшийся от его бакенбард. Поцеловав его, наконец, в покрасневшее от наклоненного положения и сияющее нежностью лицо, девочка разняла руки и хотела бежать назад; но отец удержал ее..
– Что мама? – спросил он, водя рукой по гладкой, нежной шейке дочери. – Здравствуй, – сказал он, улыбаясь здоровавшемуся мальчику.
Он сознавал, что меньше любил мальчика, и всегда старался быть ровен; но мальчик чувствовал это и не ответил улыбкой на холодную улыбку отца.
[...]
– Ну, иди, Танчурочка моя. Ах да, постой, – сказал он, все-таки удерживая ее и гладя ее нежную ручку.
Он достал с камина. где вчера поставил, коробочку конфет и дал ей две, выбрав ее любимые, шоколадную и помадную.
– Грише? – сказала девочка, указывая на шоколадную.
– Да, да. – И еще раз погладив ее плечико, он поцеловал ее в корни волос, в шею и отпустил ее.


И, учитвая, что Облонский не видит ничего предосудительного в том, чтобы трахать то, что его возбудило...


URL
2017-03-23 в 03:10 

Не Кавендиш
Кимури, кто все эти унылые люди и почему они должны нам быть примером и моралью...
Насколько я понял, пример здесь надо брать исключительно с Константина Левина, а все остальные там для того, чтобы показать падение нравов, рушение скреп и вырождение аристократии™. Короче, все в сад! Простите, не та книга, в поле. Все в поле - пахать!

Русская классика, как я говорю последний год, велика своим безжалостным описанием психических и душевных процессов в почти медицинской точности.
Достоевский это хорошо умел, без сомнений. А Толстому удаются типажи (и описания природы), но о медицинской точности я бы не говорил.

Достоевского открыла, Преступление и наказание - какое шикарное изображение депрессии Раскольникова и его психической неуравновешенности и параноидальных идей...
Да, вот Фёдор Михайлович мастер этого дела. Меня больше всего впечатлил сон Раскольникова о лошади, которую забивают до смерти, пытаясь заставить тащить слишком тяжёлую телегу. Чёрт возьми, это было физически больно читать.)


тов. Коган, я у вас случайно, но жажду продолжения. это прекрасно.
Благодарствую.) Продолжение обязательно будет.

URL
2017-03-23 в 10:07 

Artful
Tired but never weak. | Thou shalt not start shit.Thou shalt finish the shit that does start.
И, учитвая, что Облонский не видит ничего предосудительного в том, чтобы трахать то, что его возбудило...
какая трогательная отцовская любовь...:susp:

   

Я умираю, но об этом - позже

главная