Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
11:03 

На словах ты Лев Толстой, а на деле Лев Толстой - "Анна Каренина" (6)

Не Кавендиш
Алексей Александрович встречает жену на вокзале, даже проявляет заботу и такт. Игнорирует Вронского,



который встаёт в позу прямо на вокзале, прямо у Каренина перед носом, жене сцен не устраивает, говорит, что ревность унижает и того, кого ревнуют, и того, кто ревнует. Анна рада встретить сына, нас знакомят с семейной жизнью Карениных, благодаря чему мы начинаем понимать, почему даже Вронский выглядит для неё приключением.

– Я рад, что все кончилось благополучно и что ты приехала, – продолжал он. – Ну, что говорят там про новое положение, которое я провел в совете?
Анна ничего не слышала об этом положении, и ей стало совестно, что она так легко могла забыть о том, что для него было так важно.
– Здесь, напротив, это наделало много шума, – сказал он с самодовольною улыбкой.
Она видела, что Алексей Александрович хотел что-то сообщить ей приятное для себя об этом деле, и она вопросами навела его на рассказ. Он с тою же самодовольною улыбкой рассказал об овациях, которые были сделаны ему вследствие этого проведенного положения.

Потому что без наводящих вопросов рассказывать Алексею Александровичу неинтересно, его обязательно надо выспросить, чтобы он почувствовал свою важность. Отдельно хочу заметить, что минутой ранее Анна Аркадьевна, как любой нормальный человек, рассказала всё о своём путешествии без того, что её пришлось умолять. Впрочем, у каждого свои кинки, некоторая инфантильность, разумеется, не делает Алексея Александровича мудаком. Поначалу он мне показался даже хорошим человеком, хоть и слегка дураковатым. Двигаемся дальше.

Мимоходом автор напоминает нам то ли о том, что он сам мудак, то ли о том, что Вронский.

– Он все не хочет давать мне развода! Ну что мне делать? (Он был муж ее.) Я теперь хочу процесс начинать. Как вы мне посоветуете? Камеровский, смотрите, же за кофеем – ушел; вы видите, я занята делами! Я хочу процесс, потому что состояние мне нужно мое. Вы понимаете ли эту глупость, что я ему будто бы неверна, – с презрением сказала она, – и от этого он хочет пользоваться моим имением.
Вронский слушал с удовольствием этот веселый лепет хорошенькой женщины, поддакивал ей, давал полушутливые советы и вообще тотчас же принял свой привычный тон обращения с этого рода женщинами.

Вы хотите судиться с мужем, который пользуется вашим имуществом? Как мило! Как весело!



Далле мы узнаём, что, по мнению автора, петербургский свет состоит исключительно из мудаков.

– Виноват, – прибавил он [Вронский], взяв из ее руки бинокль и принявшись оглядывать чрез ее обнаженное плечо противоположный ряд лож. – Я боюсь, что становлюсь смешон.
Он знал очень хорошо, что в глазах Бетси и всех светских людей он не рисковал быть смешным. Он знал очень хорошо, что в глазах этих лиц роль несчастного любовника девушки и вообще свободной женщины может быть смешна; но роль человека, приставшего к замужней женщине и во что бы то ни стало положившего свою жизнь на то, чтобы вовлечь ее в прелюбодеянье, что роль эта имеет что-то красивое, величественное и никогда не может быть смешна, и поэтому он с гордою и веселою, игравшею под его усами улыбкой опустил бинокль и посмотрел на кузину.
[...]
Разговор [на приёме к книгини Бетси] начался мило, но именно потому, что он был слишком уж мил, он опять остановился. Надо было прибегнуть к верному, никогда не изменяющему средству – злословию.

"Злословие - это плохо", думал Лев Николавич Толстой, сидя вечерком у оконца. "Не высокодуховно. Аморально. Низко. Напишу-ка я длинный роман о том, какие люди отвратительные мудаки".

– Как, вы были у Шюцбург? – спросила хозяйка от самовара.
– Были, ma chere. Они нас звали с мужем обедать, и мне сказывали, что соус на этом обеде стоил тысячу рублей, – громко говорила княгиня Мягкая, чувствуя, что все ее слушают, – и очень гадкий соус, что-то зеленое. Надо было их позвать, и я сделала соус на восемьдесят пять копеек, и все были очень довольны. Я не могу делать тысячерублевых соусов.
– Она единственна! – сказала хозяйка.
– Удивительна! – сказал кто-то.
Эффект, производимый речами княгини Мягкой, всегда был одинаков, и секрет производимого ею эффекта состоял в том, что она говорила хотя и не совсем кстати, как теперь, но простые вещи, имеющие смысл. В обществе, где она жила, такие слова производили действие самой остроумной шутки. Княгиня Мягкая не могла понять, отчего это так действовало, но знала, что это так действовало, и пользовалась этим.

Так ловко похвалить княгиню, обосрав всех остальных, а потом и её саму в одном абзаце - восхитительно. Я даже чуть-чуть завидую. А что там до того говорилось про злословие? О, ну, плохое злословие - это плохо, а хорошее - хорошо.


(Смотрю, не я один заметил талант Льва Николаевича к данному разделу философии. Впрочем, дальше больше.)

– Да, но женщины с тенью обыкновенно дурно кончают, – сказала приятельница Анны.
– Типун вам на язык, – сказала вдруг княгиня Мягкая, услыхав эти слова. – Каренина прекрасная женщина. Мужа ее я не люблю, а ее очень люблю.
– Отчего же вы не любите мужа? Он такой замечательный человек, – сказала жена посланника. – Муж говорит, что таких государственных людей мало в Европе.
– И мне то же говорит муж, но я не верю, – сказала княгиня Мягкая. – Если бы мужья наши не говорили, мы бы видели то, что есть, а Алексей Александрович, по-моему, просто глуп. Я шепотом говорю это… Не правда ли, как все ясно делается? Прежде, когда мне велели находить его умным, я все искала и находила, что я сама глупа, не видя его ума; а как только я сказала: – он глуп, но шепотом, – все так ясно стало, не правда ли?

Честно говоря, мне даже странно соглашаться с персонажем этой книги. После всего пережитого чувствую себя не в своей тарелке.

Приходит Вронский.



Анна ему говорит:

– Я часто думаю, что мужчины не понимают того, что неблагородно, а всегда говорят об этом. [...] Я давно хотела сказать вам, – прибавила она и, перейдя несколько шагов, села у углового стола с альбомами.
– Я не совсем понимаю значение ваших слов, – сказал он, подавая ей чашку.
Она взглянула на диван подле себя, и он тотчас же сел.
– Да, я хотела сказать вам, – сказала она, не глядя на него. – Вы дурно поступили, дурно, очень дурно.
– Разве я не знаю, что я дурно поступил? Но кто причиной, что я поступил так?
– Зачем вы говорите мне это? – сказала она, строго взглядывая на него.
– Вы знаете зачем, – отвечал он смело и радостно, встречая ее взгляд и не спуская глаз.
Не он, а она смутилась.



– Это доказывает только то, что у вас нет сердца, – сказала она. Но взгляд ее говорил, что она знает, что у него есть сердце, и от этого-то боится его.
– То, о чем вы сейчас говорили, была ошибка, а не любовь.
– Вы помните, что я запретила вам произносить это слово, это гадкое слово, – вздрогнув, сказала Анна; но тут же она почувствовала, что одним этим словом: – запретила она показывала, что признавала за собой известные права на него и этим самым поощряла его говорить про любовь.

Что я сейчас прочёл? Что это за выверт человеческого мышления? Не думал, что особо ярким примером т.н. "жеской логики", был Лев Николаевич Толстой. Почему же её назвали не в его честь? Толстая логика - даже звучит как-то задорно, а главное, как бы намекает, что логику тренировать надо, а то она совсем распустилась.

– Я вам давно это хотела сказать, – продолжала она, решительно глядя ему в глаза и вся пылая жегшим ее лицо румянцем, – а нынче я нарочно приехала, зная, что я вас встречу. Я приехала сказать вам, что это должно кончиться. Я никогда ни перед кем не краснела, а вы заставляете меня чувствовать себя виновною в чем-то.

Представляете целый год так? Алёша, вам тут не рады! Идите, Алёша! Я сейчас думаю, что, возможно, Анне Аркадьевне вовсе не хотелось секса, возможно, Вронский её банально заебал и она решила, что проще дать, чем объяснить, почему нет. Лев Николаевич пишет, что её лицо пылало румянцем, но не уточняет - от сексуальной ли страсти или от желания въебать.

На тот же приём является Каренин, видит, что люди шепчутся, а Анна флиртует с Вронским, на разный манер экивоками посылая его в пешее эротическое, расстраивается и уходит домой. Дома он начинает ходить кругами и переживать. Вы думаете, из-за того, что его любимая жена увлеклась другим и охладела к нему? Нет. Основная трагедия в том, что жена внезапно оказалась... живым человеком!

Он впервые живо представил себе ее личную жизнь, ее мысли, ее желания, и мысль, что у нее может и должна быть своя особенная жизнь, показалась ему так страшна, что он поспешил отогнать ее. Это была та пучина, куда ему страшно было заглянуть. Переноситься мыслью и чувством в другое существо было душевное действие, чуждое Алексею Александровичу. Он считал это душевное действие вредным и опасным фантазерством.
«И ужаснее всего то, – думал он, – что теперь именно, когда подходит к концу мое дело (он думал о проекте, который он проводил теперь), когда мне нужно все спокойствие и все силы души, теперь на меня сваливается эта бессмысленная тревога. Но что же делать? Я не из таких людей, которые переносят беспокойство и тревоги и не имеют силы взглянуть им в лицо».

Ах, бедный Степан Аркадьевич!... Нет, простите, уже Алексей Александрович - ах, бедный! Женщины - враги, хуже египтян. Вкупе с римлянами. То соблазняют, то соблазняются, спасу нет!

«Итак, – сказал себе Алексей Александрович, – вопросы о ее чувствах и так далее – суть вопросы ее совести, до которой мне не может быть дела. Моя же обязанность ясно определяется. Как глава семьи, я лицо обязанное руководить ею, и потому отчасти лицо ответственное; я должен указать опасность, которую я вижу, предостеречь и даже употребить власть. Я должен ей высказать».
И в голове Алексея Александровича сложилось ясно все, что он теперь скажет жене. Обдумывая, что он скажет, он пожалел о том, что для домашнего употребления, так незаметно, он должен употребить свое время и силы ума; но, несмотря на то, в голове его ясно и отчетливо, как доклад, составилась форма и последовательность предстоящей речи. «Я должен сказать и высказать следующее: – во-первых, объяснение значения общественного мнения и приличия; во-вторых, религиозное объяснение значения брака; в третьих, если нужно, указание на могущее произойти несчастье для сына; в-четвертых, указание на ее собственное несчастье».
[...]
Еще по звуку легких шагов на лестнице он почувствовал ее приближение, и, хотя он был доволен своею речью, ему стало страшно за предстоящее объяснение…

Главное, сама мысль-то неплоха. Поговорить, предостеречь, не лезть в чужую душу без спроса - отличный подход. Если бы не пассаж о том, как ужасно, что у жены есть мысли и желания, цены Алексею Александровичу среди всех остальных мудаков не было бы, но исполнение, как-это-часто-бывает™, хуже замысла.

– Анна, я должен предостеречь тебя.
– Предостеречь? В чем?
Она смотрела так просто, так весело, что кто не знал ее, как знал муж, не мог бы заметить ничего неестественного ни в звуках, ни в смысле ее слов. Но для него, знавшего ее, знавшего, что, когда он ложился питью минутами позже, она замечала и спрашивала о причине, для него, знавшего, что всякую свою радость, веселье, горе она тотчас сообщала ему, – для него теперь видеть, что она не хотела замечать его состояние, что не хотела ни слова сказать о себе, означало многое. Он видел, что глубина ее души, всегда прежде открытая пред ним, была закрыта от него. Мало того, по тону ее он видел что она и не смущалась этим, а прямо как бы говорила ему: – да, закрыта, и это так должно быть и будет вперед. Теперь он испытывал чувство, подобное тому, какое испытал бы человек, возвратившийся домой и находящий дом свой запертым. «Но, может быть, ключ еще найдется», – думал Алексей Александрович.

Как бы эдак мысль сформулировать погалантнее? Ключ не только найти надо, Алексей Александрович, им ещё надо пользоваться уметь. Впрочем, главная проблема не в том, что Анна хочет другого, а в том, что люди будут говорить.

– Я хочу предостеречь тебя в том, – сказал он тихим голосом, – что по неосмотрительности и легкомыслию ты можешь подать в свете повод говорить о тебе. Твой слишком оживленный разговор сегодня с графом Вронским (он твердо и с спокойною расстановкой выговорил это имя) обратил на себя внимание.
Он говорил и смотрел на ее смеющиеся, страшные теперь для него своею непроницаемостью глаза и, говоря, чувствовал всю бесполезность и праздность своих слов.

Такие?


Я уверен, что такие.

– Ты всегда так, – отвечала она, как будто совершенно не понимая его и изо всего того, что он сказал умышленно понимая только последнее. – То тебе неприятно, что я скучна, то тебе неприятно, что я весела. Мне не скучно было. Это тебя оскорбляет?
Алексей Александрович вздрогнул и загнул руки, чтобы трещать ими.
– Ах, пожалуйста, не трещи, я так не люблю, – сказала она.
– Анна, ты ли это? – сказал Алексей Александрович тихо, сделав усилие над собою и удержав движение рук.
– Да что ж это такое? – сказала она с таким искренним и комическим удивлением. – Что тебе от меня надо?
Алексей Александрович помолчал и потер рукою лоб и глаза. Он увидел, что вместо того, что он хотел сделать, то есть предостеречь свою жену от ошибки в глазах света, он волновался невольно о том, что касалось ее совести, и боролся с воображаемою им какою-то стеной.
– Я вот что намерен сказать, – продолжал он холодно и спокойно, – и я прошу тебя выслушать меня. Я признаю, как ты знаешь, ревность чувством оскорбительным и унизительным и никогда не позволю себе руководиться этим чувством; но есть известные законы приличия, которые нельзя преступать безнаказанно. Нынче не я заметил, но, судя по впечатлению, какое было произведено на общество, все заметили, что ты вела и держала себя не совсем так, как можно было желать.
– Решительно ничего не понимаю, – сказала Анна, пожимая плечами. «Ему все равно, – подумала она. – Но в обществе заметили, и это тревожит его».

То есть, что он сказал, то она и подумала. Он сказал, ревновать не ревную, и вообще я выше этого, я боюсь сплетен и осуждения. Или автор пытается намекнуть нам на что-то другое?

– Ты нездоров, Алексей Александрович, – прибавила она, встала и хотела уйти в дверь; но он двинулся вперед, как бы желая остановить ее.
Лицо его было некрасиво и мрачно, каким никогда не видала его Анна. Она остановилась и, отклонив голову назад, набок, начала своею быстрою рукой выбирать шпильки.
[...]
– Входить во все подробности твоих чувств я не имею права и вообще считаю это бесполезным и даже вредным, – начал Алексей Александрович. – Копаясь в своей душе, мы часто выкапываем такое, что там лежало бы незаметно. Твои чувства – это дело твоей совести; но я обязан пред тобою, пред собой и пред богом указать тебе твои обязанности. Жизнь наша связана, и связана не людьми, а богом. Разорвать эту связь может только преступление, и преступление этого рода влечет за собой тяжелую кару.
– Ничего не понимаю. Ах, боже мой, и как мне на беду спать хочется! – сказала она, быстро перебирая рукой волосы и отыскивая оставшиеся шпильки.
– Анна, ради бога, не говори так, – сказал он кротко. – Может быть, я ошибаюсь, но поверь, что то, что я говорю, я говорю столько же за себя, как и за тебя. Я муж твой и люблю тебя.
На мгновение лицо ее опустилось, и потухла насмешливая искра во взгляде; но слово «люблю» опять возмутило ее. Она подумала: – «Любит? Разве он может любить? Если б он не слыхал, что бывает любовь, он никогда и не употреблял бы этого слова. Он и не знает, что такое любовь».

Вот, вот тут мы должны, похоже, понять, что Анна неадекватная. Ведь если тебе говорят с постной, простите, некрасивой и мрачной физиономией говорят, что любят, надо сразу верить. Ей говорят: "Люблю", а она думает: "Нет, не любит". Эти женщины! С ними невозможно общаться.
На мой взгляд, товарищ Каренин не понимает, что любовь бывает разная, и что Анне от него нужна не эта тёплая любовь, как к комнатной собачке, а эротическая. Неужели древние греки, различавшие 7 типов любви, обошли его стороной? А ранее было сказано, что он читал какую-то лирику.

– Мне нечего говорить. Да и… – вдруг быстро сказала она, с трудом удерживая улыбку, – право, пора спать.
Алексей Александрович вздохнул и, не сказав больше ничего, отправился в спальню.
[...]
Алексей Александрович, столь сильный человек в государственной деятельности, тут чувствовал себя бессильным, Как бык, покорно опустив голову, он ждал обуха, который, он чувствовал, был над ним поднят. Каждый раз, как он начинал думать об этом, он чувствовал, что нужно попытаться еще раз, что добротою, нежностью, убеждением еще есть надежда спасти ее, заставить опомниться, и он каждый день сбирался говорить с ней. Но каждый раз, как он начинал говорить с ней, он чувствовал, что тот дух зла и обмана, который владел ею, овладевал и им, и он говорил с ней совсем не то и не тем тоном, каким хотел говорить. Он говорил с ней невольно своим привычным тоном подшучиванья над тем, кто бы так говорил. А в этом тоне нельзя было сказать того, что требовалось сказать ей.

Да, дух зла во всём виноват. Умение брать на себя ответственность вообще чуждо профессии государственного деятеля.

Итак, в какой-то момент, в какой именно Лев Николаевич нам не открывает, Анна думает об извечном русском вопросе:



Она идёт в постель с Вронским, но там выясняет, что он тоже не умеет в секс. В отчаянии, она начинает рыдать.

То, что почти целый год для Вронского составляло исключительно одно желанье его жизни, заменившее ему все прежние желания; то, что для Анны было невозможною, ужасною и тем более обворожительною мечтою счастия, – это желание было удовлетворено. Бледный, с дрожащею нижнею челюстью, он стоял над нею и умолял успокоиться, сам не зная, в чем и чем.
– Анна! Анна! – говорил он дрожащим голосом. – Анна, ради бога!..
Но чем громче он говорил, тем ниже она опускала свою когда-то гордую, веселую, теперь же постыдную голову, и она вся сгибалась и падала с дивана, на котором сидела, на пол, к его ногам; она упала бы на ковер, если б он не держал ее.
– Боже мой! Прости меня! – всхлипывая, говорила она, прижимая к своей груди его руки.
Она чувствовала себя столь преступною и виноватою, что ей оставалось только унижаться и просить прощения: – а в жизни теперь, кроме его, у ней никого не было, так что она и к нему обращала свою мольбу о прощении. Она, глядя на него, физически чувствовала свое унижение и ничего больше не могла говорить. Он же чувствовал то, что должен чувствовать убийца, когда видит тело, лишенное им жизни. Это тело, лишенное им жизни, была их любовь, первый период их любви. Было что-то ужасное и отвратительное в воспоминаниях о том, за что было заплачено этою страшною ценой стыда. Стыд пред духовною наготою своей давил ее и сообщался ему. Но, несмотря на весь ужас убийцы пред телом убитого, надо резать на куски, прятать это тело, надо пользоваться тем, что убийца приобрел убийством. И с озлоблением, как будто со страстью, бросается убийца на это тело, и тащит, и режет его; так и он покрывал поцелуями ее лицо и плечи. Она держала его руку и не шевелилась. Да, эти поцелуи – то, что куплено этим стыдом. Да, и эта одна рука, которая будет всегда моею, – рука моего сообщника. Она подняла эту руку и поцеловала ее. Он опустился на колена и хотел видеть ее лицо; но она прятала его и ничего не говорила. Наконец, как бы сделав усилие над собой, она поднялась и оттолкнула его. Лицо ее было все так же красиво, но тем более было оно жалко.
– Все кончено, – сказала она. – У меня ничего нет, кроме тебя. Помни это.
– Я не могу не помнить того, что есть моя жизнь. За минуту этого счастья…
– Какое счастье! – с отвращением и ужасом сказала она, и ужас невольно сообщился ему. – Ради бога, ни слова, ни слова больше.

Она быстро встала и отстранилась от него.

Полагаю, она-то надеялась, что раз уж он так долго продержался, таскаясь за ней по всем мероприятиям, то и в постели продержится, ну, дольше минуты, может, прелюдию какую-то красивую изобразит, но нет, хренушки, зря позорилась! А эта омерзительная постлюдия с убийственными, извините за каламбур, метафорами? Да я бы тоже заплакал.

Крепитесь, впереди глава о Левине.

@темы: книги, На словах ты Лев Толстой, а на деле Лев Толстой, пятиминутка художественного анализа

URL
Комментарии
2017-03-27 в 16:17 

Artful
Tired but never weak. | Thou shalt not start shit.Thou shalt finish the shit that does start.
Разговор начался мило, но именно потому, что он был слишком уж мил, он опять остановился. Надо было прибегнуть к верному, никогда не изменяющему средству – злословию.
Я, в целом, согласна. Разговор в некоторых кругах идет живее, если кого-то, кого не любят, простите, обсирают.

Мне интересна параллель между Карениной и Облонским у Толстого. Если он где-то напишет сравнение между этими двумя и сравнение будет в пользу Карениной, то дай знать)

о и в постели продержится, ну, дольше минуты, может, прелюдию какую-то красивую изобразит, но нет, хренушки, зря позорилась!
тут, думаю, дело в другом. В литературе тех веков (в викторианской эпохи это уж точно!) женщина не может получать удовольствие от...мгм, счастья! Не может и не должна! То есть, если ей понравилось, то она шлюха, а вообще страдать как Каренина

2017-03-27 в 16:25 

Кимури
В теорию эволюции не надо верить - ее надо знать
Мда. То ли я напрочь, на дух забыла эту сцену, то ли радостно пропустила в свое время. Но таки не факт, что она рыдает от неумения Вронского в секс, да. Возможно, наоборот.

Но да, характерно - расстроиться надо из-за факта секаса, а не из-за того, что обещание мужу нарушила там (верность какую-то обещала), или что обманывает его внаглую, в глаза врет. Нет, опять страшный секас во всем виноват.

2017-03-28 в 16:09 

Lawrens
Ему нередко приходили в голову умные мысли, но чаще всего задним числом. У. С. Моэм
Над местом про секс я смеялся до слез.

2017-03-29 в 01:44 

Не Кавендиш
Artful, на мой взгляд, цимес в том, что автор как бы порицает это в книге, которая обливает говном буквально всех. Если бы Лев Николаевич не был таким моралофагом, я бы и слова не сказал.

Мне интересна параллель между Карениной и Облонским у Толстого. Если он где-то напишет сравнение между этими двумя и сравнение будет в пользу Карениной, то дай знать)
Перед отъездом обратно в Петербург Дарья Александровна (Долли) сказала Анне, когда речь не напрямую зашла о Вронском, что та говорит, совсем как её брат, а Анна ответила, нет-нет, разве что немножко.

тут, думаю, дело в другом. В литературе тех веков (в викторианской эпохи это уж точно!) женщина не может получать удовольствие от...мгм, счастья!
Я никак не могу принять это объяснение, потому что тогда логика из сюжета исчезает совершенно, равно как и драма. Если женщина не может и не хочет в секс, то всё, расходимся, Вронский Анну Аркадьевну изнасиловал, судим его по аналогу нынешней статьи 167 УК РФ и возвращаем Анну Аркадьевну законному владельцу. Но в книге же ещё дохулион страниц!


Кимури, Но таки не факт, что она рыдает от неумения Вронского в секс, да. Возможно, наоборот.
Думаете, от радости? Мне теперь Анну Аркадьевну как-то ещё жальче стало. Кстати, в экранизации, которую я недавно смотрел, этот момент тоже так интерпретировали, но из самого я бы никогда такого вывода не сделал. Лев Николаевич пишет, мол, всё произошло, и Анна из-за этого в истерике, а от Вронского она пытается быстро слиться. Рыдания от счастья я представляю себе как-то иначе. Допустим, Вронский довёл её до оргазма, но у неё внутренний конфликт с моралью, она бы рыдала, обнимая и целуя его, а не лёжа неподвижным трупом, чтобы через минуту постараться сбежать, нет? Я процитировал почти весь эпизод с самого начала. Единственное, что она делает, это прижимает его руки к груди, а потом поднимает одну и целует, но, как сказал бы Станиславский: "Не верю!" Не верю, что от безумной радости. Напрямую текст, кстати, тоже про радость ничего не говорит.

Но да, характерно - расстроиться надо из-за факта секаса, а не из-за того, что обещание мужу нарушила там (верность какую-то обещала), или что обманывает его внаглую, в глаза врет. Нет, опять страшный секас во всем виноват.
Да, чем дальше, тем больше я склонен согласиться, что для Льва Николаевича на свете не было ничего хуже и отвратительнее секса. Но он героически занимался им, как минимум, 13(?!) раз. Это как в анекдоте, что ли? "Ебу и плачу"?


Lawrens, ну так, не хуй с горы, а великий русский классик. Не каждому под силу создать персонажа, который трахается так, что плачут женщины, которых он трахает, и все те, кто узнаёт пикантные детали из рассказов. Возможно, это один из пресловутых элементов автобиографичности, которые нам обещали в предисловиях и статьях.

URL
2017-03-29 в 03:08 

Кимури
В теорию эволюции не надо верить - ее надо знать
Не Кавендиш, Кхм, ну еще бы напрямую про секс говорил текст 19 века.)) Низя, табу.

Просто ЭТО свершилось, факт измены типа утвержден (а если секса не было это типа как бы и не совсем измена, даже если там любофф). Посему Анна рыдает от осознания натворенного-свершенного факта измены, нифига не связанного с фактом получения-отсутствия удовольствия. Хотя описание зануды-мужа и фраза "все, чего она желала, сбылось" нам окольно намекают, что удовольствие скорее всего было.

2017-03-29 в 03:57 

Не Кавендиш
Кимури, Хотя описание зануды-мужа и фраза "все, чего она желала, сбылось" нам окольно намекают, что удовольствие скорее всего было.

Да, пожалуй, вы правы. В противном случае, Анна Аркадьевна вряд ли пошла бы к Вронскому ещё раз, а вернулась бы к мужу и до конца жизни замаливала бы грехи, старательно исполняя свои обязанности.

URL
   

Я умираю, но об этом - позже

главная