Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
10:59 

На словах ты Лев Толстой, а на деле Лев Толстой - "Анна Каренина" (5)

Не Кавендиш
Наконец-то, мы можем поговорить об Анне Аркадьевне, это, право намного увлекательнее, тем более, что в интернете кончаются гифки для комментариев к описаниям Константина Дмитриевича. И это мы одолели только четверть романа! Впрочем, не унывайте, сейчас будет повеселее.

Ещё в Москве на балу Вронский начал ухлёстывать за Анной Аркадьевной. Точнее, пушить перья он ещё на вокзале, когда только её увидел. Там случился несчастный случай, человек попал под колёса поезда и погиб. Анна Аркадьевна высказала свои соболезнования, а Вронский, подло воспользовался ситуации, и как дал вдове погибшего, многодетной матери, 200 рублей!



После бала, Анна Аркадьевна, печалясь неловкостью сложившейся ситуации, ведь про Катерину Александровну Вронский мгновенно забыл, торопится обратно в Петербург.

«Ну, все кончено, и слава богу!» – была первая мысль, пришедшая Анне Аркадьевне, когда она простилась в последний раз с братом, который до третьего звонка загораживал собою дорогу в вагоне. Она села на свой диванчик, рядом с Аннушкой, и огляделась в полусвете спального вагона. «Слава богу, завтра увижу Сережу и Алексея Александровича, и пойдет моя жизнь, хорошая и привычная, по-старому».
[...]
Все в том же духе озабоченности, в котором она находилась весь этот день, Анна с удовольствием и отчетливостью устроилась в дорогу; своими маленькими ловкими руками она отперла и заперла красный мешочек, достала подушечку, положила себе на колени и, аккуратно закутав ноги, спокойно уселась.

Я, кажется, понял. Все женщины собаки, а грешная Анна Аркадьевна... енот!



Причём ответственно заявляю, виноградина с гифки определённо была, а в этой виноградине вместо косточек - ЛСД, потому что спустя некоторое время Анна Аркадьевна ловит фактический приход.

Анна Аркадьевна читала и понимала, но ей неприятно было читать, то есть следить за отражением жизни других людей. Ей слишком самой хотелось жить. Читала ли она, как героиня романа ухаживала за больным, ей хотелось ходить неслышными шагами по комнате больного; читала ли она о том, как член парламента говорил речь, ей хотелось говорить эту речь; читала ли она о том, как леди Мери ехала верхом за стаей и дразнила невестку и удивляла всех своею смелостью, ей хотелось это делать самой. Но делать нечего было, и она, перебирая своими маленькими руками гладкий ножичек, усиливалась читать.
Герой романа уже начал достигать своего английского счастия, баронетства и имения, и Анна желала с ним вместе ехать в это имение, как вдруг она почувствовала, что ему должно быть стыдно и что ей стыдно этого самого.
[...]
Она оставила книгу и откинулась на спинку кресла, крепко сжав в обеих руках разрезной ножик. Стыдного ничего не было. Она перебрала все свои московские воспоминания. Все были хорошие, приятные.
[...]
А вместе с тем на этом самом месте воспоминаний чувство стыда усиливалось, как будто какой-то внутренний голос именно тут, когда она вспомнила о Вронском, говорил ей: – «Тепло, очень тепло, горячо».
[...]
Она презрительно усмехнулась и опять взялась за книгу, но уже решительно не могла понимать того, что читала. Она провела разрезным ножом по стеклу, потом приложила его гладкую и холодную поверхность к щеке и чуть вслух не засмеялась от радости, вдруг беспричинно овладевшей ею. Она чувствовала, что нервы ее, как струны, натягиваются все туже и туже на какие-то завинчивающиеся колышки. Она чувствовала, что глаза ее раскрываются больше и больше, что пальцы на руках и ногах нервно движутся, что внутри что-то давит дыханье и что все образы и звуки в этом колеблющемся полумраке с необычайною яркостью поражают ее. На нее беспрестанно находили минуты сомнения, вперед ли едет вагон, или назад, или вовсе стоит. Аннушка ли подле нее, или чужая? «Что там, на ручке, шуба ли это, или зверь? И что сама я тут? Я сама или другая?»
[...]
На минуту она опомнилась и поняла, что вошедший худой мужик в длинном нанковом пальто, на котором недоставало пуговицы, был истопник, что он смотрел на термометр, что ветер и снег ворвались за ним в дверь; но потом опять все смешалось… Мужик этот с длинною талией принялся грызть что-то в стене, старушка стала протягивать ноги во всю длину вагона и наполнила его черным облаком; потом что-то страшно заскрипело и застучало, как будто раздирали кого-то; потом красный огонь ослепил глаза, и потом все закрылось стеной. Анна почувствовала, что она провалилась. Но все это было не страшно, а весело. Голос окутанного и занесенного снегом человека прокричал что-то ей над ухом. Она поднялась и опомнилась.

Видимо, Лев Николаевич решил, а сделаю-ка я, как Достоевский, чай ничем не хуже него, но со всем остальным спектером эмоций, кроме унылого самоедства, ознакомился посредством учебников по клинической психиатрии. Жаль, Зигмунд Якобович Фрейд своих трактатов тогда ещё не написал, а то получилось бы совсем чудно.

Выйдя на остановке из поезда, чтобы подышать свежим воздухом и прийти в себя, Анна Аркадьевна обнаруживает, что свет очей её, Алексей Кириллович и его влюбленное покорное лицо, тоже там, хотя она раз десять просила это влюбленное покорное лицо от неё отвязаться. Но

Nein heißt ja
Wenn man lächelt so wie Du
Warum willst Du Deinem Herz nicht trau'n

(Нет значит Да / Если улыбаются, как ты)

Ошалевшая от счастья Анна Аркадьевна, которой действительно хочется секса, думает:


(Держи себя в руках!)

И спрашивает:



На что Вронский встаёт в позу:



А Анна Аркадьевна говорит ему:



Подобным образом минует год.

Далее мы разберёмся, почему так отчаянно хочется секса несчастной Анне Аркадьевне, а следовательно познакомимся с Алексеем Александровичем Карениным, который удивительнейшим образом сперва даже не кажется мудаком.

Ждите продолжения

@темы: На словах ты Лев Толстой, а на деле Лев Толстой, книги, пятиминутка художественного анализа

URL
   

Я умираю, но об этом - позже

главная