10:22 

На словах ты Лев Толстой, а на деле Лев Толстой - "Анна Каренина" (9)

Не Кавендиш
Наконец-то мы покидаем Константина Дмитриевича Левина и переносимся в Петербург. Признаться, я хотел как-то сократить количество цитат, но даже не знаю, всё такое вкусное™. Лев Николаевич самым неожиданнейшим образом вдруг начинает рассказывать, что Вронский не такой уж и мудак, как говорилось в начале. Умные люди в этом вашем интернете пишут, что на него положительно повлияли отношения с Анной Аркадьевной, хотя я по злобе душевной пока склоняюсь к мысли, что старый маразматик, простите, многоуважаемый Лев Николаевич, совсем плох был в дни, когда писал этот отрывок, потому как моменты в тексте встречаются просто шикарные. Но всё по порядку.

Несмотря на то, что вся внутренняя жизнь Вронского была наполнена его страстью, внешняя жизнь его неизменно и неудержимо катилась по прежним, привычным рельсам светских и полковых связей и интересов. Полковые интересы занимали важное место в жизни Вронского и потому, что он любил полк, и еще более потому, что его любили в полку. В полку не только любили Вронского, но его уважали и гордились им, гордились тем, что этот человек, огромно богатый, с прекрасным образованием и способностями, с открытою дорогой ко всякого рода успеху и честолюбия и тщеславия, пренебрегал этим всем и из всех жизненных интересов ближе всего принимал к сердцу интересы полка и товарищества. Вронский сознавал этот взгляд на себя товарищей и, кроме того, что любил эту жизнь, чувствовал себя обязанным поддерживать установившийся на него взгляд.

Само собою разумеется, что он не говорил ни с кем из товарищей о своей любви, не проговаривался и в самых сильных попойках (впрочем, он никогда не бывал так пьян, чтобы терять власть над собой) и затыкал рот тем из легкомысленных товарищей, которые пытались намекать ему на его связь.

То есть, Вронский по жизни вполне чёткий пацан. Он радеет за свой полк, достойно ведёт себя с друзьями, не напивается до беспамятства. Может, он делает это всё не из соображений высоких идеалов, а желая оправдать ожидания окружающих, но какая, в жопу, разница?



Все более или менее верно догадывались об его отношении к Карениной, – большинство молодых людей завидовали ему именно в том, что было самое тяжелое в его любви, – в высоком положении Каренина и потому в выставленности этой связи для света.
Большинство молодых женщин, завидовавших Анне, которым уже давно наскучило то, что ее называют справедливою, радовались тому, что они предполагали, и ждали только подтверждения оборота общественного мнения, чтоб обрушиться на нее всею тяжестью своего презрения. Они приготавливали уже те комки грязи, которыми они бросят в нее, когда придет время. Большинство пожилых людей и люди высокопоставленные были недовольны этим готовящимся общественным скандалом.
[...]
Мать Вронского, узнав о его связи, сначала была довольна – и потому, что ничто, по ее понятиям, не давало последней отделки блестящему молодому человеку, как связь в высшем свете, и потому, что столь понравившаяся ей Каренина, так много говорившая о своем сыне, была все-таки такая же, как и все красивые и порядочные женщины, по понятиям графини Вронской. В последнее время она узнала, что сын отказался от предложенного ему, важного для карьеры, положения, только с тем, чтоб оставаться в полку, где он мог видеться с Карениной, узнала, что им недовольны за это высокопоставленные лица, и она переменила свое мнение. Не нравилось ей тоже то, что по всему, что она узнала про эту связь, это не была та блестящая, грациозная светская связь, какую она бы одобрила, но какая-то вертеровская, отчаянная страсть, как ей рассказывали, которая могла вовлечь его в глупости.

Вы ждёте, я скажу, что графиня тоже мудак? Я не скажу. Графиня не высокомерна и не ханжа, она просто расчётливая женщина, желающая лучшего будущего для своего сына, который решил записаться в комнатные собачки у высокопоставленной женщины. Такое поведение, как известно, плохо сказывается на карьере, и, разумеется, графиня его не одобряет.

Старший брат был тоже недоволен меньшим. Он не разбирал, какая это была любовь, большая или маленькая, страстная или не страстная, порочная или не порочная (он сам, имея детей, содержал танцовщицу и потому был снисходителен на это); но он знал, что это любовь не нравящаяся тем, кому нужно нравиться, и потому не одобрял поведения брата.

Моё почтение семье Вронских.

[Алексей Кириллович] смотрел в книгу только затем, чтобы не разговаривать с входившими и выходившими офицерами, и думал.

Он думал о том, что Анна обещала ему дать свиданье нынче после скачек. Но он не видал ее три дня и, вследствие возвращения мужа из-за границы, не знал, возможно ли это нынче или нет, и не знал, как узнать это. Он виделся с ней в последний раз на даче у кузины Бетси. На дачу же Карениных он ездил как можно реже. Теперь он хотел ехать туда и обдумывал вопрос, как это сделать.

«Разумеется, я скажу, что Бетси прислала меня спросить, приедет ли она на скачки. Разумеется, поеду», – решил он сам с собой, поднимая голову от книги. И, живо представив себе счастье увидать ее, он просиял лицом.

После Левина этот эгоистичный мудак - как глоток свежего воздуха. Вот кто честный и искренний, и его очень богатый внутренний мир™ не вызывает желания проблеваться. Да, в нём есть и неприятные моменты; да, парень не всегда думает головой; да, свои желания ему важнее, но он готов стараться и для других. А главное, он не начинает исходиться на говно, когда кто-то ему отказывает. За Анной он без малого год ходит влюблённой собачкой, и, полагаю, не думал про неё всяких обиженных мерзостей, иначе нам обязательно бы об этом рассказали.

Кстати, оцените чудесную формулировку:

И [Яшвин] сел подле Вронского, согнув острыми углами свои слишком длинные по высоте стульев стегна и голени в узких рейтузах.



Может, конечно, в ХIX веке и говорили "согнул бёдра и голени", но вся фраза восхитительна. Согнул бёдра и голени, да не просто так, а острыми углами, причём бёдра слишком были длинные по высоте стульев. Но кто я, чтобы указывать на недочёты аж полному графу, то есть, целому Толостому?

Яшвин, игрок, кутила и не только человек без всяких правил, но с безнравственными правилами, – Яшвин был в полку лучший приятель Вронского. Вронский любил его и за его необычайную физическую силу, которую он большею частью выказывал тем, что мог пить, как бочка, не спать и быть все таким же, и за большую нравственную силу, которую он выказывал в отношениях к начальникам и товарищам, вызывая к себе страх и уважение, и в игре, которую он вел на десятки тысяч и всегда, несмотря на выпитое вино, так тонко и твердо, что считался первым игроком в Английском клубе. Вронский уважал и любил его в особенности за то, что чувствовал, что Яшвин любит его не за его имя и богатство, а за него самого… И из всех людей с ним одним Вронский хотел бы говорить про свою любовь. Он чувствовал, что Яшвин один, несмотря на то, что, казалось, презирал всякое чувство, – один, казалось Вронскому, мог понимать ту сильную страсть, которая теперь наполнила всю его жизнь. Кроме того, он был уверен, что Яшвин уже наверное не находит удовольствия в сплетне и скандале, а понимает это чувство как должно, то есть знает и верит, что любовь эта – не шутка, не забава, а что-то серьезнее и важнее.

Вронский не говорил с ним о своей любви, но знал, что он все знает, все понимает как должно, и ему приятно было видеть это по его глазам.

Я всё-таки робко надеюсь, что перед нами художественный приём, а не логика. Но надежда моя слаба. Короче, Яшвин ещё один неплохой человек, которого в начале назвали мудаком.

– Водки лучше всего, – пробасил Яшвин. – Терещенко! водки барину и огурец, – крикнул он, видимо любя слушать свой голос.

Парой страниц ранее был момент с Левиным, которому я сперва не придал значения. На охоте Облонский о чём-то спросил Левина, и Левин ответил ему,

с неудовольствием нарушая тишину леса своим неприятным самому себе голосом.

Яшин же свой голос слушать любит. И из этого мог бы получиться красивый финт, показывающий, что один человек эгоистичен и любит слушать преимущественно себя, а другой внимателен к своему товарищу, может, даже слишком, а к себе строг, и поэтому свой голос слушать не любит. Если бы только всё не было, сука, с точностью до наоборот.

Левин постоянно говорит о себе, о своих проблемах и гениальных мыслях, ведь все вокруг должны знать о его веском мнении; когда он пришёл к своему единоутробному брату Сергею Ивановичу Кознышеву ещё в самом начале романа, тот принимал у себя какого-то профессора, и Левин, разумеется, влез в их разговор со своей точкой зрения, к Катерине Александровне он пришёл и сразу начал за себя любимого - они не видились, как минимум, несколько месяцев, а он буквально с порога зовёт её замуж, никаких "Как дела?", "Что у вас нового?", "Вы соскучились?" Как Катерина могла Вронского предпочесть, конечно, непонятно. Принимая у себя Облонского, Левин донимал его до самой ночи своей болтовнёй. Да, Облонского это явно не смущало, он не особо вслушивался и чесал языком в своё удовольствие, когда выдавалась возможность. Отлично, не спорю. Только это не диалог, это два попугая на ветке, которые сидят и чирикают, смакуя каждый свой голос.

Про Яшина сказано мало, он и сам мало говорит. Встретившись с Вронским, он спрашивает его, где он был, и удивительнейшим образом не начинает следующие два часа заливать про жизнь.

Квартира Вронского всегда была притоном всех офицеров.

Рискну предположить, что это тоже плохо, так как слово "притон" имеет негативный окрас, хотя то, что Алексей Кириллович предоставляет свои аппартаменты в пользование товарищам, показывает его человеком щедрым и ценящим людей и их отношение больше, чем вещи. Это могло бы быть несколько невежливо по отношению к графине Вронской, но у неё вроде бы имеется своё поместье, так что всё в порядке.

Сослуживец подкалывает Лёху:
– Ты бы волоса обстриг, а то они у тебя тяжелы, особенно на лысине.
Вронский действительно преждевременно начинал плешиветь. Он весело засмеялся, показывая свои сплошные зубы, и, надвинув фуражку на лысину, вышел и сел в коляску.

Представляю, если бы Левину кто подобное заметил, он бы, наверное, утоп в говне и соплях.

А Вронский идёт проведать свою лошадь Фру-Фру, в которой души не чает. Я уже не могу не сравнивать его с Левиным; у того есть собака по кличке Ласка, помню, что она радовалась ему и лизала ему руку, а Левину в очередной леденящий душу раз было насрать.

– Ну что Фру-Фру? – спросил Вронский по-английски.
– Аll right, sir – все исправно, сударь, – где-то внутри горла проговорил голос англичанина. – Лучше не ходите, – прибавил он, поднимая шляпу. – Я надел намордник, и лошадь возбуждена. Лучше не ходить, это тревожит лошадь.
– Нет, уж я войду. Мне хочется взглянуть.
[...]
Еще более, чем свою лошадь, Вронскому хотелось видеть Гладиатора, которого он не видал; но Вронский знал, что, по законам приличия конской охоты, не только нельзя видеть его, но неприлично и расспрашивать про него. В то время когда он шел по коридору, мальчик отворил дверь во второй денник налево, и Вронский увидел рыжую крупную лошадь и белые ноги. Он знал, что это был Гладиатор, но с чувством человека, отворачивающегося от чужого раскрытого письма, он отвернулся и подошел к деннику Фру-Фру.
[...]
– Махотина? Да, это мой один серьезный соперник, – сказал Вронский.
– Если бы вы ехали на нем, – сказал англичанин, – я бы за вас держал.
– Фру-Фру нервнее, он сильнее, – сказал Вронский, улыбаясь от похвалы своей езде.
– С препятствиями все дело в езде и в pluck, – сказал англичанин.
Рluck, то есть энергии и смелости, Вронский не только чувствовал в себе достаточно, но, что гораздо важнее, он был твердо убежден, что ни у кого в мире не могло быть этого рluck больше, чем у него.
[...]
В деннике, перебирая ногами по свежей соломе, стояла караковая лошадь с намордником. Оглядевшись в полусвете денника, Вронский опять невольно обнял одним общим взглядом все стати своей любимой лошади. Фру-Фру была среднего роста лошадь и по статям не безукоризненная.

То есть, в отличие от некоторых Лёха умеет любить не идеальных живых существ.



Она была одно из тех животных, которые, кажется, не говорят только потому, что механическое устройство их рта не позволяет им этого.

Вронскому по крайней мере показалось, что она поняла все, что он теперь, глядя на нее, чувствовал.

А его тёзка, Алексей Александрович Каренин, удивлялся, что у его жены Анны есть созанание.

Как только Вронский вошел к ней, она глубоко втянула в себя воздух и, скашивая свой выпуклый глаз так, что белок налился кровью, с противоположной стороны глядела на вошедших, потряхивая намордником и упруго переступая с ноги на ногу.

– Ну, вот видите, как она взволнована, – сказал англичанин.
– О, милая! О! – говорил Вронскии, подходя к лошади и уговаривая ее.

Но чем ближе он подходил, тем более она волновалась. Только когда он подошел к ее голове, она вдруг затихла, и мускулы ее затряслись под тонкою, нежною шерстью. Вронский погладил ее крепкую шею, поправил на остром загривке перекинувшуюся на другую сторону прядь гривы и придвинулся лицом к ее растянутым, тонким, как крыло летучей мыши, ноздрям. Она звучно втянула и выпустила воздух из напряженных ноздрей, вздрогнув, прижала острое ухо и вытянула крепкую черную губу ко Вронскому, как бы желая поймать его за рукав. Но, вспомнив о наморднике, она встряхнула им и опять начала переставлять одну за другою свои точеные ножки.

– Успокойся, милая, успокойся! – сказал он, погладив ее еще рукой по заду, и с радостным сознанием, что лошадь в самом хорошем состоянии, вышел из денника.

Волнение лошади сообщилось и Вронскому; он чувствовал, что кровь приливала ему к сердцу и что ему так же, как и лошади, хочется двигаться, кусаться; было и страшно и весело.



Люди! Да это же эмпатия, люди! Алёша умеет в эмпатию! А я думал, во вселенной Толстого эта способность сочленена с вагиной. Неожиданно. Он продолжает расти в моих глазах.

Что вообще принято писать про него в характеристике? Что он эгоистичный похотливый мудак? Ан нет, гляди-ка, пишут, что он котик; поверхностный, эгоистичный, но благородный. С последними двумя пунктами согласен. А в чём выражается поверхностность? В том, что он флиртовал с Кити и не женился на ней? Это не поверхностность, а знание своих желаний. Анну он любит тоже как-то не особо, простите за каламбур, поверхностно. И лошадь свою. Возможно, не утопать постоянно в своих соплях - признак поверхностности. Если так, дайте две.



Все, его мать, его брат, все находили нужным вмешиваться в его сердечные дела. Это вмешательство возбуждало в нем злобу – чувство, которое он редко испытывал.

В отличие от Левина. Извините. Продолжим.

«Какое им дело? Почему всякий считает своим долгом заботиться обо мне? И отчего они пристают ко мне? Оттого, что они видят, что это что-то такое, чего они не могут понять. Если б это была обыкновенная пошлая светская связь, они бы оставили меня в покое. Они чувствуют, что это что-то другое, что это не игрушка, эта женщина дороже для меня жизни. И это-то непонятно и потому досадно им. Какая ни есть и ни будет наша судьба, мы ее сделали, и мы на нее не жалуемся, – говорил он, в слове мы соединяя себя с Анною. – Нет, им надо научить нас, как жить. Они и понятия не имеют о том, что такое счастье, они не знают, что без этой любви для нас ни счастья, ни несчастья – нет жизни», – думал он.

Он сердился на всех за вмешательство именно потому, что он чувствовал в душе, что они, эти все, были правы. Он чувствовал, что любовь, связывавшая его с Анной, не была минутное увлечение, которое пройдет, как проходят светские связи, не оставив других следов в жизни того и другого, кроме приятных или неприятных воспоминаний. Он чувствовал всю мучительность своего и ее положения, всю трудность при той выставленности для глаз всего света, в которой они находились, скрывать свою любовь, лгать и обманывать; и лгать, обманывать, хитрить и постоянно думать о других тогда, когда страсть, связывавшая их, была так сильна, что они оба забывали обо всем другом, кроме своей любви.

Он живо вспомнил все те часто повторявшиеся случаи необходимости лжи и обмана, которые были так противны его натуре; вспомнил особенно живо не раз замеченное в ней чувство стыда за эту необходимость обмана и лжи. И он испытал странное чувство, со времени его связи с Анною иногда находившее на него. Это было чувство омерзения к чему-то: – к Алексею ли Александровичу, к себе ли, ко всему ли свету, – он не знал хорошенько. Но он всегда отгонял от себя это странное чувство. И теперь, встряхнувшись, продолжал ход своих мыслей.

«Да, она прежде была несчастлива, но горда и спокойна; а теперь она не может быть спокойна и достойна, хотя она и не показывает этого. Да, это нужно кончить», – решил он сам с собою.

И ему в первый раз пришла в голову ясная мысль о том, что необходимо прекратить эту ложь, и чем скорее, тем лучше. «Бросить все ей и мне и скрыться куда-нибудь одним с своею любовью», – сказал он себе.

То есть, в сравнении с ним Левин должен выглядеть положительным персонажем? Серьёзно?



Или мораль в том, что неважно, насколько ты хороший человек или говно, только если ты следуешь неким моральным правилам, ты найдёшь своё счастье, а если ты правилам не следуешь, тебя обязательно ждут муки и смерть, сколько ни старайся?



Ждите, мечтайте, Лев Николаевич.

Мне крайне импонирует то, что Вронский испытывает чувства не к картинкам в своей голове, а к конкретным живым существам, и открыто проявляет к этим существам ласку и заботу, без всяких задних мыслей.

Когда Вронский подъезжал [к дому Анны], [...] он не думал уже о том, как этот ливень испортит гипподром, но теперь радовался тому, что благодаря этому дождю наверное застанет ее дома и одну, так как он знал, что Алексей Александрович, недавно вернувшийся с вод, не переезжал из Петербурга.
[...]
Вронский теперь забыл все, что он думал дорогой о тяжести и трудности своего положения. Он думал об одном, что сейчас увидит ее не в одном воображении, но живую, всю, какая она есть в действительности.

Не помню подобных эпитетов от Левина по поводу Катерины. Помню, было про идеал, но так чтобы живая, какая есть в действительности, фу! Гадость!



Живая женщина, придумают же. Только идеал, а то вдруг ещё хуй встанет, это не по-христиански.

Он уже входил, ступая во всю ногу, чтобы не шуметь, по отлогим ступеням террасы, когда вдруг вспомнил то, что он всегда забывал, и то, что составляло самую мучительную сторону его отношений к ней, – ее сына с его вопрошающим, противным, как ему казалось, взглядом.

Мальчик этот чаще всех других был помехой их отношений. Когда он был тут, ни Вронский, ни Анна не только не позволяли себе говорить о чем-нибудь таком, чего бы они не могли повторить при всех, но они не позволяли себе даже и намеками говорить то, чего бы мальчик не понял. Они не сговаривались об этом, но это установилось само собою. Они считали бы оскорблением самих себя обманывать этого ребенка. При нем они говорили между собой как знакомые. Но, несмотря на эту осторожность, Вронский часто видел устремленный на него внимательный и недоумевающий взгляд ребенка и странную робость, неровность, то ласку, то холодность и застенчивость в отношении к себе этого мальчика.

Вот вам нелицеприятная черта положительного персонажа. И, к слову, отдадим ещё раз должное таланту автора:

Действительно, мальчик чувствовал, что он не может понять этого отношения, и силился и не мог уяснить себе то чувство, которое он должен иметь к этому человеку. [...] «Что же это значит? Кто он такой? Как надо любить его? Если я не понимаю, я виноват, или я глупый, или дурной мальчик», – думал ребенок.

Лев Николаевич, видать, сразу родился с бородой и своим фирменным выражением лица. А после сразу ушёл поля пахать, и детей никогда не видел и не говорил с ними.

Впрочем, если в детстве Лев Николаевич действительно думал, как этот мальчик, не стоит ёрничать; возможно, его в детстве уронили головой об пол, несколько раз, кстати, это бы объяснило и многое другое.

Ребенок этот с своим наивным взглядом на жизнь был компас, который показывал им степень их отклонения от того, что они знали, но не хотели знать.



Размазывать сопли Левина в его мыслях не могу, буду брюзжать в авторском тексте. А то вдруг кто-то запяматует, что Аня и Алёша плохо поступают! Это нельзя-с!

– Простите меня, что я приехал, но я не мог провести дня, не видав вас, – продолжал он по-французски, как он всегда говорил, избегая невозможно-холодного между ними вы и опасного ты по-русски.

Может, я, конечно, чего-то не знаю, но я всё больше утверждаюсь в мысли, что с логикой Лев Николаевич не очень дружил. Во французском языке тоже есть разделение на "ты" и "вы". Допустим, французское "вы" звучит для вронского не так холодно, как русское, но тогда стоило бы так об этом и написать. Но интереснее то, что вронский вроде бы говорит и по-английски, где разделения на "ты" и "вы" нет. Казалось бы, лёгким движением авторского произовола можно было бы наградить и Анну знанием английского, и сделать красиво, но Льву Николаевичу очевидно интереснее писать про Левина, в тексте о нём ляпом заметно меньше.

– За что ж простить? Я так рада!
– Но вы нездоровы или огорчены, – продолжал он, не выпуская ее руки и нагибаясь над нею. – О чем вы думали?

Люди! Да что же это творится?! Он спросил её, о чём она думает!



Мне кажется, или так ещё никто в этом романе не делал? Прям вот так взять и спросить женщину, о чём она, страшно сказать, думает! То есть, Толстой знал, что так можно? Сколько интриги!

– Все об одном, – сказала она с улыбкой.
Она говорила правду. Когда бы, в какую минуту ни спросили бы ее, о чем она думала, она без ошибки могла ответить: – об одном.



Извините, простите, продолжаем.

Она думала теперь именно, когда он застал ее, вот о чем: – она думала, почему для других, для Бетси например (она знала ее скрытую для света связь с Тушкевичем), все это было легко, а для нее так мучительно? Нынче эта мысль, по некоторым соображениям, особенно мучала ее.

Ага. Помню, обсуждая проблематику данной страсти с Кимури, я согласился, что в секс Вронский всё-таки должен был уметь, и плакала Анна исключительно из-за стыда. Я тогда ещё подумал, правда, зачем бы Анна Аркадьевна в противном случае продолжила бы с Вронским встречаться. Теперь же меня опять терзают смутные сомнения.

Может быть, Алёша просто красавчик и Анна, глядя на него, возбуждается, но сам процесс ей удовольствия не доставляет; или доставляет не столько, сколько она бы хотела. Может быть, она просто не успевает кончить, но, грешным делом научившись дрочить, она знает, что оргазмы бывают, и поэтому она не теряет надежды. Пытаться с Алексеем Александровичем для неё явно не имеет смысла, так как она его не хочет, искать другого красавчика неприлично, вот она и трахается с Вронским. В хорошем смысле тоже.

– Но вы не сказали, о чем вы думали, когда я вошел, – сказал он, перервав свой рассказ, – пожалуйста, скажите!

Она не отвечала и, склонив немного голову, смотрела на него исподлобья вопросительно своими блестящими из-за длинных ресниц глазами. Рука ее, игравшая со рванным листом, дрожала. Он видел это, и лицо его выразило ту покорность, рабскую преданность, которая так подкупала ее.

И тут мы окончательно убедились, кто сверху.

«Да, я не прощу ему, если он не поймет всего значения этого. Лучше не говорить, зачем испытывать?» – думала она, все так же глядя на него и чувствуя, что рука ее с листком все больше и больше трясется.

– Ради бога! – повторил он, взяв ее руку.
– Сказать?
– Да, да, да…
– Я беременна, – сказала она тихо и медленно.

Листок в ее руке задрожал еще сильнее, но она не спускала с него глаз, чтобы видеть, как он примет это. Он побледнел, хотел что-то сказать, но остановился, выпустил ее руку и опустил голову. «Да, он понял все значение этого события», – подумала она и благодарно пожала ему руку.

Но она ошиблась в том, что он понял значение известия так, как она, женщина, его понимала.

Я не понял, как она его понимала, автор этого не объясняет; возможно, он и сам не понял, как она поняла свою беременность, или она поняла, что не поняла, но поняла, что Вронский понял, хотя он понял совершенно не то. Неважно.

При этом известии он с удесятеренною силой почувствовал припадок этого странного, находившего на него чувства омерзения к кому-то; но вместе с тем он понял, что тот кризис, которого он желал, наступит теперь, что нельзя более скрывать от мужа, и необходимо так или иначе разорвать скорее это неестественное положение. Но, кроме того, ее волнение физически сообщалось ему. Он взглянул на нее умиленным, покорным взглядом, поцеловал ее руку, встал и молча прошелся по террасе.

– Да, – сказал он, решительно подходя к ней. – Ни я, ни вы не смотрели на наши отношения как на игрушку, а теперь наша судьба решена. Необходимо кончить, – сказал он, оглядываясь, – ту ложь, в которой мы живем.
– Кончить? Как же кончить, Алексей? – сказала она тихо.



Нет, нет, заткнитесь, голоса в голове, это просто языковая особенность того времени.

Она успокоилась теперь, и лицо ее сияло нежною улыбкой.
– Оставить мужа и соединить нашу жизнь.
– Она соединена и так, – чуть слышно отвечала она.
– Да, но совсем, совсем.
– Но как, Алексей, научи меня, как? – сказала она с грустною насмешкой над безвыходностью своего положения. – Разве есть выход из такого положения? Разве я не жена своего мужа?
– Из всякого положения есть выход. Нужно решиться, – сказал он. – Все лучше, чем то положение, в котором ты живешь. Я ведь вижу, как ты мучаешься всем, и светом, и сыном, и мужем.
– Ах, только не мужем, – с простою усмешкой сказала она. – Я не знаю, я не думаю о нем. Его нет.
– Ты говоришь неискренно. Я знаю тебя. Ты мучаешься и о нем.
– Да он и не знает, – сказала она, и вдруг яркая краска стала выступать на ее лицо; щеки, лоб, шея ее покраснели, и слезы стыда выступили ей на глаза. – Да и не будем говорить об нем.

Всё-таки интересно, что именно во вселенной Льва Николаевича Вронский не понял в беременности Анны, что поняла она сама, и какой же реакции она ждала от Вронского? Что он бросится под поезд? Застрелится? Убежит? Так, пожалуй, Левин бы отреагировал. А Лёха вон фактически замуж зовёт.

И, что простите? Каренин не знает? Все знают, а Каренин нет? Если так, то это уровень отшибленности - бог; но он ведь ещё в начале, вроде бы, обо всём догадался. Скорее всего, нам намекают, что Анна хитрит, и ей вон за свою ложь стыдно.

Вронский уже несколько раз пытался, хотя и не так решительно, как теперь, наводить ее на обсуждение своего положения и каждый раз сталкивался с тою поверхностностию и легкостью суждений, с которою она теперь отвечала на его вызов. Как будто было что-то в этом такое, чего она не могла или не хотела уяснить себе, как будто, как только она начинала говорить про это, она, настоящая Анна, уходила куда-то в себя и выступала другая, странная, чуждая ему женщина, которой он не любил и боялся и которая давала ему отпор. Но нынче он решился высказать все.

– Знает ли он, или нет, – сказал Вронский своим обычным твердым и спокойным тоном, – знает ли он, или нет, нам до этого дела нет. Мы не можем… вы не можете так оставаться, особенно теперь.
– Что ж делать, по-вашему? – спросила она с тою же легкою насмешливостью. Ей, которая так боялась, чтоб он не принял легко ее беременность, теперь было досадно за то, что он из этого выводил необходимость предпринять что-то.



Логика Толстого за гранью моего понимания.

– Объявить ему все и оставить его.
– Очень хорошо; положим, что я сделаю это, – сказала она. – Вы знаете, что из этого будет? Я вперед все расскажу, – и злой свет зажегся в ее за минуту пред этим нежных глазах. – «А, вы любите другого и вступили с ним в преступную связь? (Она, представляя мужа, сделала, точно так, как это делал Алексей Александрович, ударение на слове преступную.) Я предупреждал вас о последствиях в религиозном, гражданском и семейном отношениях. Вы не послушали меня. Теперь я не могу отдать позору свое имя… – и своего сына, – хотела она сказать, но сыном она не могла шутить… – позору свое имя», и еще что-нибудь в таком роде, – добавила она. – Вообще он скажет со своею государственною манерой и с ясностью и точностью, что он не может отпустить меня, но примет зависящие от него меры остановить скандал. И сделает спокойно, аккуратно то, что скажет. Вот что будет. Это не человек, а машина, и злая машина, когда рассердится, – прибавила она, вспоминая при этом Алексея Александровича со всеми подробностями его фигуры, манеры говорить и его характера и в вину ставя ему все, что только могла она найти в нем нехорошего, не прощая ему ничего за ту страшную вину, которою она была пред ним виновата.
– Но, Анна, – сказал Вронский убедительным, мягким голосом, стараясь успокоить ее, – все-таки необходимо сказать ему, а потом уж руководиться тем, что он предпримет.
– Что ж, бежать?
– Отчего ж и не бежать? Я не вижу возможности продолжать это. И не для себя, – я вижу, что вы страдаете.
– Да, бежать, и мне сделаться вашею любовницей? – злобно сказала она.

Вот оно что! Хотя стоило догадаться, что Анна Аркадьевна не желает отказываться от своего положения в обществе и выходов в свет. Потрахушки потрахушками, а всю остальную её жизнь никто не отменял.

– Анна! – укоризненно-нежно проговорил он.
– Да, – продолжала она, – сделаться вашею любовницей и погубить все…

Она опять хотела сказать: – сына, но не могла выговорить этого слова.

Вронский не мог понять, как она, со своею сильною, честною натурой, могла переносить это положение обмана и не желать выйти из него; но он не догадывался, что главная причина этого было то слово сын, которого она не могла выговорить. Когда она думала о сыне и его будущих отношениях к бросившей его отца матери, ей так становилось страшно за то, что она сделала, что она не рассуждала, а, как женщина, старалась только успокоить себя лживыми рассуждениями и словами, с тем чтобы все оставалось по-старому и чтобы можно было забыть про страшный вопрос, что будет с сыном.

ЛЕВИН - ЖЕНЩИНА?!



Опустим то, что она не рассуждала, а рассуждала. Всё же сходится. За несколько страниц до того Левин жевал сопли, утешая себя, что Кити уже вышла замуж, и ему можно ничего более не предпринимать. И теперь Анна занимается тем же, только ей мешают внешние причины, а Левину собственная говнистость. Зеркальная параллель!

– Я прошу тебя, я умоляю тебя, – вдруг совсем другим, искренним и нежным тоном сказала она, взяв его за руку, – никогда не говори со мной об этом!
– Но, Анна…
– Никогда. Предоставь мне. Всю низость, весь ужас своего положения я знаю; но это не так легко решить, как ты думаешь. И предоставь мне, и слушайся меня. Никогда со мной не говори об этом. Обещаешь ты мне?.. Нет, нет, обещай!..
– Я все обещаю, но я не могу быть спокоен, особенно после того, что ты сказала. Я не могу быть спокоен, когда ты не можешь быть спокойна…
– Я! – повторила она. – Да, я мучаюсь иногда; но это пройдет, если ты никогда не будешь говорить со мной об этом. Когда ты говоришь со мной об этом, тогда только это меня мучает.
– Я не понимаю, – сказал он.
– Я знаю, – перебила она его, – как тяжело твоей честной натуре лгать, и жалею тебя. Я часто думаю, как для меня ты погубил свою жизнь.
– Я то же самое сейчас думал, – сказал он, – как из-за меня ты могла пожертвовать всем? Я не могу простить себе то, что ты несчастлива.
– Я несчастлива? – сказала она, приближаясь к нему и с восторженною улыбкой любви глядя на него, – я – как голодный человек, которому дали есть. Может быть, ему холодно, и платье у него разорвано, и стыдно ему, но он не несчастлив. Я несчастлива? Нет, вот мое счастье…

Итого, в постели у них прогресс, он хочет большой и светлой любви в шалаше, а она не хочет оставлять семью, но хочет трахать красавчика. Я где-то уже читал такую историю. Раз сто. Только там на месте Анны Аркадьевны был женатый мужчина, находивший себе молоденькую любовницу, любовница хотела большой и светлой любви, а мужчина не хотел бросать семью, потому что в семье тепло и дети, но трахать красотку тоже хотел. Истории такие заканчивались по-разному, но, насколько мне известно, под поезд никто не прыгал.

Ждите продолжения

@темы: книги, На словах ты Лев Толстой, а на деле Лев Толстой, пятиминутка художественного анализа

URL
Комментарии
2017-04-13 в 10:38 

Vintra
Illuminated
Или мораль в том, что неважно, насколько ты хороший человек или говно, только если ты следуешь неким моральным правилам, ты найдёшь своё счастье, а если ты правилам не следуешь, тебя обязательно ждут муки и смерть, сколько ни старайся?
*убегая на работу*
Вообще-то, ты ухватил главный посыл Льва Николаевича, который он закладывает во все свои книги. И, если мужчинам он еще готов где-то простить отступление от нормы, то женщинам - никогда! Богатый внутренний мир, душевные метания, бла-бла-бла... все приходит к одному: вышел за рамки - получи пиздец.

2017-04-13 в 12:19 

Не Кавендиш
Vintra, значит, так и есть! Верю твоему авторитету. :3

И, если мужчинам он еще готов где-то простить отступление от нормы, то женщинам - никогда!
Кстати, вот это меня, пожалуй, особенно злит. Все женщины у него несчастные, забитые, одна только Анна Аркадьевна более-менее боевая, но он доводит её до самоубийства. Вронский, конечно, тоже уходит потом на войду, ища смерти, но ему таким образом предоставляется хоть какой-то шанс жить дальше.

URL
2017-04-13 в 18:55 

in se
consider this diem carped
Крч, все, кто делает хоть что-то - плохие мудаки, а кто ничего не делает, но активно жует сопли и агрится на плохих мудаков - хорошие мудаки : //

2017-04-14 в 06:53 

Не Кавендиш
in se, но Левин же пшеницу сеял (как умел)! Он трудяга, ты чего. А Вронский бездельник, хоть бы одну травинку скосил, нет, скачки какие-то, служба в армии.

Вообще, мне больше нравятся приёмы "это был безнравственный нравственный человек", "она не размышляла, а размышляла" и прочие перлы. Я честно пытаюсь видеть в этом художественный приём, но сарказм как-то чересчур уж тонок.

URL
   

Я умираю, но об этом - позже

главная