22:56 

На словах ты Лев Толстой, а на деле Лев Толстой - "Анна Каренина" (10)

Не Кавендиш
Юбилейна десятая часть заставляет меня думать, что моя задумка бесстыдно посмеяться над Львом Николаевичем выходит из-под контроля. Я всё больше склоняюсь к мысли, что этот роман намерено написан так, чтобы бесить. Впрочем, сейчас мы ещё немного поговорим о Вронском, который стал мне даже симпатичен. Постараюсь во всём сравнивать его с Левиным, ведь именно он - носитель положительного миросозерцания, с позиций которого обнаруживаются «ненормальности», приводящие к страданиям и гибели других героев.

Когда Вронский смотрел на часы на балконе Карениных, он был так растревожен и занят своими мыслями, что видел стрелки на циферблате, но не мог понять, который час. Он вышел на шоссе и направился, осторожно ступая по грязи, к своей коляске. Он был до такой степени переполнен чувством к Анне, что и не подумал о том, который час и есть ли ему еще время ехать к Брянскому. У него оставалась, как это часто бывает, только внешняя способность памяти, указывающая, что вслед за чем решено сделать.
[...]
Быстрая езда успокоила его. Все тяжелое, что было в его отношениях к Анне, вся неопределенность, оставшаяся после их разговора, все выскочило из его головы; он с наслаждением и волнением думал теперь о скачке, о том, что он все-таки поспеет, и изредка ожидание счастья свидания нынешней ночи вспыхивало ярким светом в его воображении.

Чувство предстоящей скачки все более и более охватывало его, по мере того как он въезжал дальше и дальше в атмосферу скачек, обгоняя экипажи ехавших с дач и из Петербурга на скачки.

Человек отвлекается от дел сердечных и переключается на то, что актуально непосредственно сейчас. Однако мы помним, что отношения Вронского и Карениной - суть порочная страсть, надо, как Левин, увидел утку и всё забыл; как минимум, минут на 10.

Вронский и все его товарищи знали Кузовлева и его особенность «слабых» нервов и страшного самолюбия. Они знали, что он боялся всего, боялся ездить на фронтовой лошади; но теперь, именно потому, что это было страшно, потому что люди ломали себе шеи и что у каждого препятствия стояли доктор, лазаретная фура с нашитым крестом и сестрою милосердия, он решился скакать. Они встретились глазами, и Вронский ласково и одобрительно подмигнул ему.



Соберитесь, сейчас будет важный момент. Во всех характеристиках Вронского, которые я читал, писалось, что он эгоистичный мудак, потому что без серьёзных намерений флиртовал с Кити, и потому что жестоко загнал свою любимую лошадь, желая во что бы то ни стало победить. С первым утверждением я отчасти даже согласен, хотя забота о тонкой душевной организации юной девушки является обязанностью её семьи, а не случайного Алёши с улицы. Как я уже говорил, мне совершенно непонятно, что мешало князю Щербатскому как-то повлиять на ситуацию; за гранью моего понимания находится и то, каким образом из текста следует второе утверждение. Да, лошадь погибает в скачках; да, Вронский в состоянии аффекта ведёт себя с ней как мудак, но уже после несчастного случая. К падению приводит обычная глупая ошибка по неосторожности.

Взволнованная и слишком нервная Фру-Фру потеряла первый момент, и несколько лошадей взяли с места прежде ее, но, еще не доскакивая реки, Вронский, изо всех сил сдерживая влегшую в поводья лошадь, легко обошел трех, и впереди его остался только рыжий Гладиатор Махотина, ровно и легко отбивавший задом пред самим Вронским, и еще впереди всех прелестная Диана, несшая ни живого ни мертвого Кузовлева.
[...]
Он видел только то, что прямо под ноги, куда должна стать Фру-Фру, может попасть нога или голова Дианы. Но Фру-Фру, как падающая кошка, сделала на прыжке усилие ногами и спиной и, миновав лошадь, понеслась дальше.
«О, милая!» – подумал Вронский.
[...]
В то самое мгновение, как Вронский подумал о том, что надо теперь обходить Махотина, сама Фру-Фру, поняв уже то, что он подумал, безо всякого поощрения, значительно наддала и стала приближаться к Махотину с самой выгодной стороны, со стороны веревки. Махотин не давал веревки. Вронский только подумал о том, что можно обойти и извне, как Фру-Фру переменила ногу и стала обходить именно таким образом. Начинавшее уже темнеть от пота плечо Фру-Фру поравнялось с крупом Гладиатора. Несколько скачков они прошли рядом. Но пред препятствием, к которому они подходили, Вронский, чтобы не идти большой круг, стал работать поводьями, и быстро, на самом косогоре, обошел Махотина. Он видел мельком его лицо, забрызганное грязью. Ему даже показалось, что он улыбнулся. Вронский обошел Махотина, но он чувствовал его сейчас же за собой и не переставая слышал за самою спиной ровный поскок и отрывистое, совсем еще свежее дыханье ноздрей Гладиатора.

Следующие два препятствия, канава и барьер, были перейдены легко, но Вронский стал слышать ближе сап и скок Гладиатора. Он послал лошадь и с радостью почувствовал, что она легко прибавила ходу, и звук копыт Гладиатора стал слышен опять в том же прежнем расстоянии.

Вронский вел скачку – то самое, что он и хотел сделать и что ему советовал Корд, и теперь он был уверен в успехе. Волнение его, радость и нежность к Фру-Фру все усиливались. Ему хотелось оглянуться назад, но он не смел этого сделать и старался успокоивать себя и не посылать лошади, чтобы приберечь в ней запас, равный тому, который, он чувствовал, оставался в Гладиаторе. Оставалось одно и самое трудное препятствие; если он перейдет его впереди других, то он придет первым. Он подскакивал к ирландской банкетке. Вместе с Фру-Фру он еще издалека видел эту банкетку, и вместе им обоим, ему и лошади, пришло мгновенное сомнение. Он заметил нерешимость в ушах лошади и поднял хлыст, но тотчас же почувствовал, что сомнение было неосновательно: – лошадь знала, что нужно. Она наддала и мерно, так точно, как он предполагал, взвилась и, оттолкнувшись от земли, отдалась силе инерции, которая перенесла ее далеко за канаву; и в том же самом такте, без усилия, с той же ноги, Фру-Фру продолжала скачку.

– Браво, Вронский! – послышались ему голоса кучки людей – он знал, его полка и приятелей, – которые стояли у этого препятствия; он не мог не узнать голоса Яшвина, но он не видал его.

Кстати, отметьте дружеские отношения Вронского и Яшвина в сравнении с отношениями Левина и Облонского. Дальше больше.

«О, прелесть моя!» – думал он на Фру-Фру, прислушиваясь к тому, что происходило сзади.

Он чувствовал, что лошадь шла из последнего запаса; не только шея и плечи ее были мокры, но на загривке, на голове, на острых ушах каплями выступал пот, и она дышала резко и коротко. Но он знал, что запаса этого с лишком достанет на остающиеся двести сажен. Только потому, что он чувствовал себя ближе к земле, и по особенной мягкости движенья Вронский знал, как много прибавила быстроты его лошадь. Канавку она перелетела, как бы не замечая. Она перелетела ее, как птица; но в это самое время Вронский, к ужасу своему, почувствовал, что, не поспев за движением лошади, он, сам не понимая как, сделал скверное, непростительное движение, опустившись на седло. Вдруг положение его изменилось, и он понял, что случилось что-то ужасное. Он не мог еще дать себе отчет о том, что случилось, как уже мелькнули подле самого его белые ноги рыжего жеребца, и Махотин на быстром скаку прошел мимо. Вронский касался одной ногой земли, и его лошадь валилась на эту ногу. Он едва успел выпростать ногу, как она упала на один бок, тяжело хрипя, и, делая, чтобы подняться, тщетные усилия своей тонкою потною шеей, она затрепыхалась на земле у его ног, как подстреленная птица. Неловкое движение, сделанное Вронским, сломало ей спину. Но это он понял гораздо после. Теперь же он видел только то, что Махотин быстро удалялся, а он, шатаясь, стоял один на грязной неподвижной земле, а пред ним, тяжело дыша, лежала Фру-Фру и, перегнув к нему голову, смотрела на него своим прелестным глазом. Все еще не понимая того, что случилось, Вронский тянул лошадь за повод. Она опять вся забилась, как рыбка, треща крыльями седла, выпростала передние ноги, но, не в силах поднять зада, тотчас же замоталась и опять упала на бок. С изуродованным страстью лицом, бледный и с трясущеюся нижнею челюстью, Вронский ударил ее каблуком в живот и опять стал тянуть за поводья. Но она не двигалась, а, уткнув храп в землю, только смотрела на хозяина своим говорящим взглядом.

– Ааа! – промычал Вронский, схватившись за голову. – Ааа! Что я сделал! – прокричал он. – И проигранная скачка! И своя вина, постыдная, непростительная! И эта несчастная, милая, погубленная лошадь! Ааа! Что я сделал!


Народ, доктор и фельдшер, офицеры его полка бежали к нему. К своему несчастью, он чувствовал, что был цел и невредим. Лошадь сломала себе спину, и решено было ее пристрелить. Вронский не мог отвечать на вопросы, не мог говорить ни с кем. Он повернулся и, не подняв соскочившей с головы фуражки, пошел прочь от гипподрома, сам не зная куда. Он чувствовал себя несчастным. В первый раз в жизни он испытал самое тяжелое несчастие, несчастие неисправимое и такое, в котором виною сам.

Яшвин с фуражкой догнал его, проводил его до дома, и через полчаса Вронский пришел в себя. Но воспоминание об этой скачке надолго осталось в его душе самым тяжелым и мучительным воспоминанием в его жизни.

Страшная красивая и бесспорно сильная сцена; действительно отражающая сюжетную линию с Анной. Но "загнал"? В моём представлении загоняют не так. Помню, у Фёдора Михайловича тоже была пробирающая до дрожи сцена с лошадью - сон Раскольникова (в"Преступлении и наказании"), вот в ней мужик, не помню, как его звали, действительно убил свою лошадь из эгоистичного азарта, а тут даже мерзкого ничего нет, кроме момента, где Вронский тащит за поводья раненную Фру-Фру и бьёт её сапогом. Но не это приводит к гибели лошади. Во время скачки Вронский ведёт себя с ней более чем достойно, он не требует от неё невозможного.

Он чувствовал, что лошадь шла из последнего запаса; не только шея и плечи ее были мокры, но на загривке, на голове, на острых ушах каплями выступал пот, и она дышала резко и коротко. Но он знал, что запаса этого с лишком достанет на остающиеся двести сажен.

Он совершает глупую ошибку. И с Анной, полагаю, будет примерно так же. Вронский не злостный эгоист, не из тех, кто считает, что им все должны, он эгоист глупый и недальновидный. Просветительство легко исправило бы этот его недостаток, но психология в то время только-только зарождалась.

На этой грустной ноте мы покидаем Алексея Кирилловича и переносимся к Алексею Александровичу, который начинает меня разочаровывать. Подход к решению проблем у Алексея Александровича такой же феноменальный, как и у Левина. Или Рона Свонсона.



Внешние отношения Алексея Александровича с женою были такие же, как и прежде. Единственная разница состояла в том, что он еще более был занят, чем прежде. Как и в прежние года, он с открытием весны поехал на воды за границу поправлять свое расстраиваемое ежегодно усиленным зимним трудом здоровье и, как обыкновенно, вернулся в июле и тотчас же с увеличенною энергией взялся за свою обычную работу. Как и обыкновенно, жена его переехала на дачу, а он остался в Петербурге.

Со времени того разговора после вечера у княгини Тверской он никогда не говорил с Анною о своих подозрениях и ревности



В самой сцене же было упоминание, что говорил и после, а точнее несколько раз пытался, но какой-то там демон лжи зело мешал. Или демон мешал так сильно, что попытки в формальный разговор не переросли?

и тот его обычный тон представления кого-то был как нельзя более удобен для его теперешних отношений к жене. Он был несколько холоднее к жене. Он только как будто имел на нее маленькое неудовольствие за тот первый ночной разговор, который она отклонила от себя.

Мама, я ваше горе готов разделить. Но по пунктам. Первое: сколько народу просило сиську? Вернее, сколько раз Алексей Александрович говорил с Анной Аркадьевной? Если говорится про тот первый ночной разговор, получается, был, как минимум и второй. Или нет?

В его отношениях к ней был оттенок досады, но не более. «Ты не хотела объясниться со мной, – как будто говорил он, мысленно обращаясь к ней, – тем хуже для тебя. Теперь уж ты будешь просить меня, а я не стану объясняться. Тем хуже для тебя», – говорил он мысленно, как человек, который бы тщетно попытался потушить пожар, рассердился бы на свои тщетные усилия и сказал бы: – «Так на же тебе! так сгоришь за это!»



Он, этот умный и тонкий в служебных делах человек, не понимал всего безумия такого отношения к жене. Он не понимал этого, потому что ему было слишком страшно понять свое настоящее положение, и он в душе своей закрыл, запер и запечатал тот ящик, в котором у него находились его чувства к семье, то есть к жене и сыну. Он, внимательный отец, с конца этой зимы стал особенно холоден к сыну и имел к нему то же подтрунивающее отношение, как и к жене. «А! молодой человек!» – обращался он к нему.

Отличный план. Но хотя бы автор это тоже отмечает. Отдельно хотелось бы упомянуть, что Каренин - государственный деятель, и работает не с паровыми машинами, сложными вычислениями или грибами, а с людьми. И вот он, такой умный и тонкий с служебных делах, с семьёй общается, будто его только что собрали на заводе, забыв загрузить половину базы данных. Я бы удивился, если бы не сталкивался с этим в жизни. Объяснение просто - синтетического мышления не завозили.

Алексей Александрович думал и говорил, что ни в какой год у него не было столько служебного дела, как в нынешний; но он не сознавал того, что он сам выдумывал себе в нынешнем году дела, что это было одно из средств не открывать того ящика, где лежали чувства к жене и семье и мысли о них и которые делались тем страшнее, чем дольше они там лежали. Если бы кто-нибудь имел право спросить Алексея Александровича, что он думает о поведении своей жены, то кроткий, смирный Алексей Александрович ничего не ответил бы, а очень бы рассердился на того человека, который у него спросил бы про это. От этого-то и было в выражении лица Алексея Александровича что-то гордое и строгое, когда у него спрашивали про здоровье его жены. Алексей Александрович ничего не хотел думать о поведении и чувствах своей жены, и действительно он об этом ничего не думал.

Он не хотел видеть и не видел, что в свете уже многие косо смотрят на его жену, не хотел понимать и не понимал, почему жена его особенно настаивала на том, чтобы переехать в Царское, где жила Бетси, откуда недалеко было до лагеря полка Вронского. Он не позволял себе думать об этом и не думал; но вместе с тем он в глубине своей души, никогда не высказывая этого самому себе и не имея на то никаких не только доказательств, но и подозрений, знал несомненно, что он был обманутый муж, и был от этого глубоко несчастлив.

Сколько раз во время своей восьмилетней счастливой жизни с женой, глядя на чужих неверных жен и обманутых мужей, говорил себе Алексей Александрович: – «Как допустить до этого? как не развязать этого безобразного положения?» Но теперь, когда беда пала на его голову, он не только не думал о том, как развязать это положение, но вовсе не хотел знать его, не хотел знать именно потому, что оно было слишком ужасно, слишком неестественно.

Ignore the voice it'll go away (Игнорируй голос, и он уйдёт).

Дружочки-пирожочки, подружки-ватрушки, так делать не надо. Несомненно все мы иногда так делаем, но грань между "отложить решение проблемы, чтобы сперва набраться сил" и "пережигать себе нервную систему бездействием" тонка. К слову, подруга Каренина, графиня Лидия Ивановна, заметила неладное и прислала к Алексею Александровичу доктора. Цитировать ничего не буду, всё выглядело примерно так:



После работы Каренин заходит домой, чтобы повидаться с Анной, но та, разумеется, находиться с ним рядом не жаждет, и аккуратно сливается. Примечателен момент обращения с сыном:

Вошел Сережа, предшествуемый гувернанткой. Если б Алексей Александрович позволил себе наблюдать, он заметил бы робкий, растерянный взгляд, с каким Сережа взглянул на отца, а потом на мать. Но он ничего не хотел видеть и не видал.
– А, молодой человек! Он вырос. Право, совсем мужчина делается. Здравствуй, молодой человек.
И он подал руку испуганному Сереже.

Сережа, и прежде робкий в отношении к отцу, теперь, после того как Алексей Александрович стал его звать молодым человеком и как ему зашла в голову загадка о том, друг или враг Вронский, чуждался отца. Он, как бы прося защиты, оглянулся на мать. С одной матерью ему было хорошо. Алексей Александрович между тем, заговорив с гувернанткой, держал сына за плечо, и Сереже было так мучительно неловко, что Анна видела, что он собирается плакать.
Анна, покрасневшая в ту минуту, как вошел сын, заметив, что Сереже неловко, быстро вскочила, подняла с плеча сына руку Алексея Александровича и, поцеловав сына, повела его на террасу и тотчас же вернулась.

Во время скачек Каренин как ни в чём ни бывало беседует с какими-то знакомыми недалеко от того места, где сидит Анна, которую раздражает сам звук его голоса.

«Я дурная женщина, я погибшая женщина, – думала она, – но я не люблю лгать, я не переношу лжи, а его (мужа) пища – это ложь. Он все знает, все видит; что же он чувствует, если может так спокойно говорить? Убей он меня, убей он Вронского, я бы уважала его. Но нет, ему нужны только ложь и приличие», – говорила себе Анна, не думая о том, чего именно она хотела от мужа, каким бы она хотела его видеть. Она не понимала и того, что эта нынешняя особенная словоохотливость Алексея Александровича, так раздражавшая ее, была только выражением его внутренней тревоги и беспокойства. Как убившийся ребенок, прыгая, приводит в движенье свои мускулы, чтобы заглушить боль, так для Алексея Александровича было необходимо умственное движение чтобы заглушить те мысли о жене, которые в ее присутствии и в присутствии Вронского и при постоянном повторении его имени требовали к себе внимания. А как ребенку естественно прыгать, так и ему было естественно хорошо и умно говорить.

Да, давайте сравним взрослого человека с ребёнком. Прекрасный приём. Но почему мы так же чудесно не сравниваем с ребёнком Анну Аркадьевну? Ведь ей просто хочется любви, и как ребёнку естественно злиться на маму, которая не уделяет ей достаточно внимания, она злится на своего мужа и нарушает приличия, чтобы это внимание получить. А Алексей Александрович этого не понимает, и либо отмахивается, либо поучает. Нет? Ладно.

Он говорил:
– Опасность в скачках военных, кавалерийских, есть необходимое условие скачек. Если Англия может указать в военной истории на самые блестящие кавалерийские дела, то только благодаря тому, что она исторически развивала в себе эту силу животных и людей. Спорт, по моему мнению, имеет большое значение, и, как всегда мы видим только самое поверхностное.
– Не поверхностное, – сказала княгиня Тверская. Один офицер, говорят, сломал два ребра.

Мне нравится юмор этой женщины.



Во время падения Вронского Анна Аркадьевна высказывает недопустимо много эмоций, и Алексей Александрович навязывается провожать её до дома.

Он открыл рот, чтобы сказать ей, как она неприлично вела себя, но невольно сказал совершенно другое.

– Как, однако, мы все склонны к этим жестоким зрелищам, – сказал он. – Я замечаю…
– Что? Я не понимаю, – презрительно сказала Анна.

Он оскорбился и тотчас же начал говорить то, что хотел.



– Я должен сказать вам, – проговорил он.
«Вот оно, объяснение», – подумала она, и ей стало страшно.
– Я должен сказать вам, что вы неприлично ведете себя нынче, – сказал он ей по-французски.
– Чем я неприлично вела себя? – громко сказала она, быстро поворачивая к нему голову и глядя ему прямо в глаза, но совсем уже не с прежним скрывающим что-то весельем, а с решительным видом, под которым она с трудом скрывала испытываемый страх.
– Не забудьте, – сказал он ей, указывая на открытое окно против кучера.

Он приподнялся и поднял стекло.

– Что вы нашли неприличным? – повторила она
– То отчаяние, которое вы не умели скрыть при падении одного из ездоков.

Он ждал, что она возразит; но она молчала, глядя перед собою.

– Я уже просил вас держать себя в свете так, что злые языки не могли ничего сказать против вас. Было время, когда я говорил о внутренних отношениях; я ведь не говорю про них. Теперь я говорю о внешних отношениях. Вы неприлично держали себя, и я желал бы, чтоб это не повторялось.

Она не слышала половины его слов, она испытывала страх к нему и думала о том, правда ли то, что Вронский не убился. О нем ли говорили, что он цел, а лошадь сломала спину? Она только притворно-насмешливо улыбнулась, когда он кончил, и ничего не отвечала, потому что не слыхала того, что он говорил. Алексей Александрович начал говорить смело, но, когда он ясно понял то, о чем он говорит, страх, который она испытывала, сообщился ему. Он увидел эту улыбку, и странное заблуждение нашло на него.

«Она улыбается над моими подозрениями. Да, она скажет сейчас то, что говорила мне тот раз: – что нет оснований моим подозрениям, что это смешно».

Теперь, когда над ним висело открытие всего, он ничего так не желал, как того, чтоб она, так же как прежде, насмешливо ответила ему, что его подозрения смешны и не имеют основания. Так страшно было то, что он знал, что теперь он был готов поверить всему. Но выражение лица ее, испуганного и мрачного, теперь не обещало даже обмана.

– Может быть, я ошибаюсь, – сказал он. – В таком случае я прошу извинить меня.
– Нет, вы не ошиблись, – сказала она медленно, отчаянно взглянув на его холодное лицо. – Вы не ошиблись. Я была и не могу не быть в отчаянии. Я слушаю вас и думаю о нем. Я люблю его, я его любовница, я не могу переносить, я боюсь, я ненавижу вас… Делайте со мной что хотите.

И, откинувшись в угол кареты, она зарыдала, закрываясь руками. Алексей Александрович не пошевелился и не изменил прямого направления взгляда. Но все лицо его вдруг приняло торжественную неподвижность мертвого, и выражение это не изменилось во все время езды до дачи. Подъезжая к дому, он повернул к ней голову все с тем же выражением.

– Так! Но я требую соблюдения внешних условий приличия до тех пор, – голос его задрожал, – пока я приму меры, обеспечивающие мою честь, и сообщу их вам.

И вот мы там, где мы были ещё 100 страниц назад. Непредсказуемость Алексея Александровича поражает воображение. Как возмёт, как не сделает ничего! А потом ещё раз, как возмёт, и как ничего не сделает! Право, я не успеваю следить за сюжетом.

Ждите продолжения

@темы: На словах ты Лев Толстой, а на деле Лев Толстой, книги, пятиминутка художественного анализа

URL
Комментарии
2017-04-18 в 15:13 

in se
consider this diem carped
Алексей Александрович, по ходу, страдающая няшечка. но он не виноват, это жестокий мир его вынудил!
Анна Аркадьевна - страдающая психованная няшечка. но она виновата, потому что... потому что!
Вронский тоже страдает, потому что мудак! и лошадку сломал. и Анну сломал. и себя сломал. и вообще - сиротинушкааа! (с)

крч, Левниколаич о своих персонажах имеет сказать cs9.pikabu.ru/post_img/2016/12/30/5/14830847731...

но лошадку жалко рили(
тебе не будет тут стёбных комментов теперь, потому что лошадка((
офигенный способ выжать из четатлей немного соплей, кстати. ещё немного, и ещё чутка, о да!

2017-04-18 в 16:40 

Не Кавендиш
in se, я смотрю, общение посредством мемчиков заразно.)) Это хорошо. :3 Вольфыч очень в тему. Лев Николаевич, похоже, очень сочувствует тем, кто страдает, но нихуя не делает, потому что страдать - это по-христиански, а делать с этим что-то - нет. Потому и Анна Аркадьевна у нас антигерой, а Алексей Александрович - герой трагичный. Ты, кстати, заметил, что только душевные муки Анны Аркадьевны не рассусоливаются и не объясняются со всех сторон? Была она примерной заботливой женой, а потом бац, одна виноградина, и всё, бешенство матки. Почему Каренин так ее бесит, как некоторая холодность перешла в отвращение - ни о чём из этого автор нам не рассказывает. Будто тумблер у бабы переключился.

Лошадка...

URL
2017-04-18 в 18:16 

in se
consider this diem carped
Не Кавендиш, ха. Я думаю, это потому как она женщина. А это есть предмет темный и загадочный, толстовскому разуму неподвластный. Поэтому там "рассуждала, не рассуждая" и прочее расщепление реальности.

Вообще, левниколаич явно что-то имеет против женщин, которых пишет. Анну - в наркоту и под позд, Кити - в депрессию и в ссылку в ебеня, Фру-Фру - вронским убил...

2017-04-18 в 20:19 

Не Кавендиш
in se, да, я слышал, у Льва Николаича всё сложно было с женщинами. В частности ему вменяют, что он их в своих книгах халтурно осчасливливал десятью родами подряд, и другой для них судьбы не видел. Ну, кроме как под поезд.

А предмет темный и загадочный, толстовскому разуму неподвластный - не только женщины, а вся вселенная. Только иногда на Льва Николаевича находят какие-то озарения, и ты сидишь в полном ахуе, не понимая, как один и тот же человек мог написать так хорошо, а страницей ранее так плохо. Либо литературные духи иногда посещали его, либо его сарказм в своей массе настолько тонок, что выглядит, как тупость. Впечатления, конечно, не передаваемые. Я начинаю понимать, почему его труды остались в истории.

URL
   

Я умираю, но об этом - позже

главная