11:08 

На словах ты Лев Толстой, а на деле Лев Толстой - "Анна Каренина" (12)

Не Кавендиш
Начало третьей части из восьми знаменует появление нового персонажа - Сергея Ивановича Кознышева, единоутробного брата Константина Дмитриевича Левина. Сергей Иванович появлялся и в самом начале романа, но кроме того, что он писатель и Левин ему завидует, мы тогда о нём не узнали, я даже не помню, упоминал ли его в своих выкладках. Теперь же мы познакомимся с ним и, дружочки-пирожочки, подружки-ватрушки, держитесь, кажется, это первый персонаж не мудак в книге. То есть, такой, которого автор не называет мудаком, и который ведёт себя не как мудак. Предполагаю, этот шокирующий эффект призван отвлечь от созерцания Левина, который на фоне брата раскрывает своё мудачество в совершенно новых плоскостях.



Сергей Иванович Кознышев хотел отдохнуть от умственной работы и, вместо того чтоб отправиться, по обыкновению, за границу, приехал в конце мая в деревню к брату. По его убеждениям, самая лучшая жизнь была деревенская. Он приехал теперь наслаждаться этою жизнию к брату. Константин Левин был очень рад, тем более что он не ждал уже в это лето брата Николая. Но, несмотря на свою любовь и уважение к Сергею Ивановичу, Константину Левину было в деревне неловко с братом. Ему неловко, даже неприятно было видеть отношение брата к деревне. Для Константина Левина деревня была место жизни, то есть радостей, страданий, труда; для Сергея Ивановича деревня была, с одной стороны, отдых от труда, с другой – полезное противоядие испорченности, которое он принимал с удовольствием и сознанием его пользы. Для Константина Левина деревня была тем хороша, что она представляла поприще для труда несомненно полезного; для Сергея Ивановича деревня была особенно хороша тем, что там можно и должно ничего не делать. Кроме того, и отношение Сергея Ивановича к народу несколько коробило Константина. Сергей Иванович говорил, что он любит и знает народ, и часто беседовал с мужиками, что он умел делать хорошо, не притворяясь и не ломаясь, и из каждой такой беседы выводил общие данные в пользу народа и в доказательство, что знал этот народ. Такое отношение к народу не нравилось Константину Левину. Для Константина народ был только главный участник в общем труде, и, несмотря на все уважение и какую-то ровную любовь к мужику, всосанную им, как он сам говорил, вероятно с молоком бабы-кормилицы, он, как участник с ним в общем деле, иногда приходивший в восхищенье от силы, кротости, справедливости этих людей, очень часто, когда в общем деле требовались другие качества, приходил в озлобление на народ за его беспечность, неряшливость, пьянство, ложь. Константин Левин, если б у него спросили, любит ли он народ, решительно не знал бы, как на это ответить. Он любил и не любил народ так же, как и вообще людей. Разумеется, как добрый человек, он больше любил, чем не любил людей, а потому и народ. Но любить или не любить народ, как что-то особенное, он не мог, потому что не только жил с народом, не только все его интересы были связаны с народом, но он считал и самого себя частью народа, не видел в себе и народе никаких особенных качеств и недостатков и не мог противопоставлять себя народу. Кроме того, хотя он долго жил в самых близких отношениях к мужикам как хозяин и посредник, а главное, как советчик (мужики верили ему и ходили верст за сорок к нему советоваться), он не имел никакого определенного суждения о народе, и на вопрос, знает ли он народ, был бы в таком же затруднении ответить, как на вопрос, любит ли он народ. Сказать, что он знает народ, было бы для него то же самое, что сказать, что он знает людей.



Прослушайте все шесть минут, потому что других комментариев не будет. Чувак в зелёной толстовке (2:01) мне особенно близок, вся боль вселенной в его глазах.

Он постоянно наблюдал и узнавал всякого рода людей и в том числе людей-мужиков, которых он считал хорошими и интересными людьми, и беспрестанно замечал в них новые черты, изменял о них прежние суждения и составлял новые. Сергей Иванович напротив. Точно как же, как он любил и хвалил деревенскую жизнь в противоположность той, которой он не любил, точно так же и народ любил он в противоположность тому классу людей, которого он не любил, и точно так же он знал народ как что-то противоположное вообще людям. В его методическом уме ясно сложились определенные формы народной жизни, выведенные отчасти из самой народной жизни, но преимущественно из противоположения. Он никогда не изменял своего мнения о народе и сочувственного к нему отношения.

В случавшихся между братьями разногласиях при суждении о народе Сергей Иванович всегда побеждал брата именно тем, что у Сергея Ивановича были определенные понятия о народе, его характере, свойствах и вкусах; у Константина же Левина никакого определенного и неизменного понятия не было, так что в этих спорах Константин всегда был уличаем в противоречии самому себе.

Вы заметили? Левин проигрывал в спорах не потому, что он тупой обмудок, не способный внятно сформулировать мысль, не говоря уже об определениях и понятиях, а потому, что он постоянно наблюдал и узнавал всякого рода людей, и беспрестанно замечал в них новые черты, изменял о них прежние суждения и составлял новые. В то время, как Сергей Иванович с его, даже сказать тошно, методическим умом, никогда своё мнение ни о чём не менял, презренный узколобый риторик.



Я хотел написать, что ещё не читал автора, чья голова была бы настолько глубоко в собственной жопе, но недавно мне цитировали Лукьяненко.

Для Сергея Ивановича меньшой брат его был славный малый, с сердцем, поставленным хорошо (как он выражался по-французски), но с умом хотя и довольно быстрым, однако подчиненным впечатлениям минуты и потому исполненным противоречий. Со снисходительностью старшего брата он иногда объяснял ему значение вещей, но не мог находить удовольствия спорить с ним, потому что слишком легко разбивал его.

Константин Левин смотрел на брата, как на человека огромного ума и образования, благородного в самом высоком значении этого слова и одаренного способностью деятельности для общего блага.

Потому что Константин Дмитриевич слишком прекраснодушен, он не думает злых мыслей. Опять. В предыдущей части он не думал целый абзац плохих мыслей, и вот сейчас тоже - Сергей Иванович суть ограниченный демагог, никогда не меняющий своей точки зрения, но Левин его уважает за ум и образование.

Но в глубине своей души, чем старше он становился и чем ближе узнавал своего брата, тем чаще и чаще ему приходило в голову, что эта способность деятельности для общего блага, которой он чувствовал себя совершенно лишенным, может быть, и не есть качество, а, напротив, недостаток чего-то – не недостаток добрых, честных, благородных желаний и вкусов, но недостаток силы жизни, того, что называют сердцем того стремления, которое заставляет человека из всех бесчисленных представляющихся путей жизни выбрать один и желать этого одного. Чем больше он узнавал брата, тем более замечал, что и Сергей Иванович и многие другие деятели для общего блага не сердцем были приведены к этой любви к общему благу, но умом рассудили, что заниматься этим хорошо, и только потому занимались этим.



Замолчите! Это слишком противно! Вот прямо так взяли, и... головой подумали?! Меня сейчас стошнит. Не просто их в жопу высокодуховность ужалила, а они умом рассудили! Умом! Отвратительно. Пойду "2 girls 1 cup" (это порно о том, как люди едят дерьмо, буквально) пересмотрю, чтобы сбавить градус мерзости. Умом рассудили!



В этом предположении утвердило Левина еще и то замечание, что брат его нисколько не больше принимал к сердцу вопросы об общем благе и о бессмертии души, чем о шахматной партии или об остроумном устройстве новой машины.

Сеансы соплежуйства пропускал? Сволочь. Дрянь, а не человек.

Кроме того, Константину Левину было в деревне неловко с братом еще и оттого, что в деревне, особенно летом, Левин бывал постоянно занят хозяйством, и ему недоставало длинного летнего дня, для того чтобы переделать все, что нужно, а Сергей Иванович отдыхал. Но, хотя он и отдыхал теперь, то есть не работал над своим сочинением, он так привык к умственной деятельности, что любил высказывать в красивой сжатой форме приходившие ему мысли и любил, чтобы было кому слушать. Самый же обыкновенный и естественный слушатель его был брат. И потому, несмотря на дружескую простоту их отношений, Константину неловко было оставлять его одного. Сергей Иванович любил лечь в траву на солнце и лежать так, жарясь, и лениво болтать.

Вот да вот! Константин Дмитриевич, в отличие от некоторых, работу работал! Как мог. А не какие-то там книжки гадкие писал, посредством ума, фу! Да ещё в красивой сжатой форме.



И не надо тут про "мог бы словами через рот сказать"! Левин слишком добр, он не может вот так взять и обидеть человека, бестактно заявив "я днём работаю, но по вечерам весь в твоём распоряжении".

Но Константину Левину скучно было сидеть и слушать его, особенно потому, что он знал, что без него возят навоз на неразлешенное поле и навалят бог знает как, если не посмотреть; и резцы в плугах не завинтят, а поснимают и потом скажут, что плуги выдумка пустая и то ли дело соха Андреевна, и т. п.

– Да будет тебе ходить по жаре. – говорил ему Сергей Иванович.
– Нет, мне только на минутку забежать в контору, – говорил Левин и убегал в поле.

Лев Николаевич, духи литературы посетили вас в тот день. Характеристика Константина Дмитриевича составной цитатой:

Константину Левину скучно было сидеть и слушать мысли образованного человека, [выраженные] в красивой сжатой форме, особенно потому, что он знал, что без него возят навоз.



Вот если бы #всясуть Константина Дмитриевича действительно описывалась этой фразой, я бы его даже любил, чувствуя крепкое духовное родство. Ведь я сам сижу, и вместо учебника по статистической физике читаю "Анну Каренину". Даже на лекциях иногда скучаю, думаю, эх, меня же ждёт недочитанная "Анна Каренина", а вдруг по дороге домой на меня из стратосферы свалится унитаз, и я никогда не дочитаю её до конца.

Но, к сожалению, к характеру Константина Дмитриевича прилагается ещё 700 баррелей унылой говнистости и полтонны порошковых соплей. И да, не будем обращать внимания, что "минутка", на которую убегал Левин, наверняка длилась по несколько часов, ведь намного вежливее свалить на несколько часов, сказав, что уходишь на минутку, чем договориться об удобном для всех времени встреч.

В первых числах июня случилось, что няня и экономка Агафья Михайловна понесла в подвал баночку с только что посоленными ею грибками, поскользнулась, упала и свихнула руку в кисти. Приехал молодой [...] земский врач. Он осмотрел руку, сказал, что она не вывихнута, наложил компрессы и, оставшись обедать, видимо наслаждался беседой со знаменитым Сергеем Ивановичем Кознышевым и рассказывал ему, чтобы выказать свой просвещенный взгляд на вещи, все уездные сплетни, жалуясь на дурное положение земского дела. Сергей Иванович внимательно слушал, расспрашивал и, возбуждаемый новым слушателем, разговорился и высказал несколько метких и веских замечаний, почтительно оцененных молодым доктором, и пришел в свое, знакомое брату, оживленное состояние духа, в которое он обыкновенно приходил после блестящего и оживленного разговора. После отъезда доктора Сергей Иванович пожелал ехать с удочкой на реку. Он любил удить рыбу и как будто гордился тем, что может любить такое глупое занятие.

Константин Левин, которому нужно было на пахоту и на луга, вызвался довезти брата – в кабриолете.

Дальше у автора случается очередной приступ маразма. Разберём её подробно.

Брат сел под кустом, разобрав удочки, а Левин отвел лошадь, привязал ее и вошел в недвижимое ветром огромное серо-зеленое море луга. Шелковистая с выспевающими семенами трава была почти по пояс на заливном месте.

Вот они только приехали, Сергей Иванович только взялся за удочку, Левин вышел на луг.

Перейдя луг поперек, Константин Левин вышел на дорогу и встретил старика с опухшим глазом, несшего роевню с пчелами.

– Что? или поймал, Фомич? – спросил он.

Это, очевидно, симптом, потому что во всех шести вариантах книги, которые я нашёл, фраза выглядит именно так: "Что? или поймал?"



– Какое поймал, Константин Митрич! Только бы своих уберечь. Ушел вот второй раз другак… Спасибо, ребята доскакали. У вас пашут. Отпрягли лошадь, доскакали.
– Ну, что скажешь, Фомич, – косить или подождать?
– Да что ж! По-нашему, до Петрова дня подождать. А вы раньше всегда косите. Что ж, бог даст травы добрые. Скотине простор будет.
– А погода, как думаешь?
– Дело божье. Может, и погода будет.

Очередной разговор, который посторонний человек ни в коем случае не должен понять без словаря, дабы проникнуться тем, как неебически близок Левин к деревенской жизни. Похоже, первая фраза, на которую я обратил внимание выше, изначально звучала не как "Что? или поймал?"



А в стиле "Ну как там твои пчёлы, Фомич? Поймал отделившихся?" Но автор заметил, что так любой дурак понял бы, о чём речь, а это допустить никак нельзя-с, вот он и отредактировал. Потому что вы должны проникнуться.



Левин подошел к брату. Ничего не ловилось, но Сергей Иванович не скучал и казался в самом веселом расположении духа. Левин видел, что, раззадоренный разговором с доктором, он хотел поговорить. Левину же, напротив, хотелось скорее домой, чтобы распорядиться о вызове косцов к завтрему и решить сомнение насчет покоса, которое сильно занимало его.

– Что ж, поедем, – сказал он.



У меня целый ряд вопросов. Но сперва давайте ещё раз пройдёмся по временной линейке: они приехали, Кознышев сел с удочками, Левин перешёл луг и дорогу.



Дальше идёт разговор с Фомичом, состоящий из 16 односложных (частично неполных) предложений, и после Левин сразу возвращается к Сергею Ивановичу, предлагая ему ехать домой. Моей первый вопрос вопрос: сколько прошло времени?

Допустим, луг очень большой. Даже если Левин шёл через него полчаса, он вернулся бы через час, а один час для рыбалки - это только первая бутылка водки и второй шашлык. И в таком случае меня даже больше беспокоит другое: зачем курица многоуважаемый Константин Дмитриевич переходил луг? Он же куда-то торопился по хозяйству. Зачем он попёрся через этот ёбаный луг? Почему не оставил Сергея Ивановича спокойно рыбачить и не пошёл скорее домой, чтобы распорядиться о вызове косцов к завтрему и решить сомнение насчет покоса, которое сильно занимало его. Или он хотел сперва узнать мнение Фомича о покосе? И он перешёл луг, зная, что встретит его на той дороге именно в это время?



Дружочки-пирожочки, подружки-ватрушки, у нас есть все основания полагать, что Константин Дмитриевич Левин - агент пятой колонны, внедрённый рептилоидами в простой русский быт, дабы развалить Российскую Империю изнутри. Во-первых, бездарное ведение хозяйства и планы по введению каких-то подозрительных новшеств; во-вторых, луг, люди не переходят луга просто так, особенно, если они большие, особенно, если они якобы торопятся в другое место; в-третьих, пропаганда уныния в земстве, о которой мы узнаем дальше.

– А знаешь, я о тебе думал, – сказал Сергей Иванович. – Это ни на что не похоже, что у вас делается в уезде, как мне порассказал этот доктор; он очень неглупый малый. И я тебе говорил и говорю: – нехорошо, что ты не ездишь на собрания и вообще устранился от земского дела. Если порядочные люди будут удаляться, разумеется, все пойдет бог знает как. Деньги мы платим, они идут на жалованье, а нет ни школ, ни фельдшеров, ни повивальных бабок, ни аптек, ничего нет.
– Ведь я пробовал, – тихо и неохотно отвечал Левин, – не могу! ну что ж делать!
– Да чего ты не можешь? Я, признаюсь, не понимаю. Равнодушия, неуменья я не допускаю; неужели просто лень?
– Ни то, ни другое, ни третье. Я пробовал и вижу, что ничего не могу сделать, – сказал Левин.



Знаем мы, как ты пытался! Видели уже на примере сватовства к Катерине Александровне.



Я так в гей-клуб на слабо в 18 лет пытался зайти. Бродил по округе, наверное, часа два, покрываясь фейспалмами и жуя мысленную жвачку в стиле "Да шо? Да нишо!", а потом, собравшись с духом, смелым решительным шагом пошёл домой. К счастью, на слабо я брал себя сам, и никто не стал свидетелем моего позора. Да, у меня было мало друзей в 18 лет, и во все самые весёлые игры мне приходилось играть одному. Помню, как-то я на спор с самим собой разрезал себе скальпелем ладонь, и ещё выперся весной на тонкий лёд небольшого, но располагающегося в отдалённых безлюдных местах озера.

Пожалуй, хорошо, что у меня никогда не было таких же весёлых, как я, друзей, а то естественный отбор всё же случился бы. Так-то я человек довольно трусливый.

Он мало вникал в то, что говорил брат. Вглядываясь за реку на пашню, он различал что-то черное, но не разобрать, лошадь это или приказчик верхом.

– Отчего же ты не можешь ничего сделать? Ты сделал попытку, и не удалось по-твоему, и ты покоряешься. Как не иметь самолюбия?
– Самолюбия, – сказал Левин, задетый за живое словами брата, – я не понимаю. Когда бы в университете мне сказали, что другие понимают интегральное вычисление, а я не понимаю, – тут самолюбие. Но тут надо быть убежденным прежде, что нужно иметь известные способности для этих дел и, главное, в том, что все эти дела важны очень.
– Так что ж! разве это не важно? – сказал Сергей Иванович, задетый за живое и тем, что брат его находил неважным то, что его занимало, и в особенности тем, что он, очевидно, почти не слушал его.
– Мне не кажется важным, не забирает меня, что ты хочешь?..



Всё-таки Сергей Иванович необычайного терпения человек. Я бы Константина Дмитриевича уже закапывал бы в камышах. Впрочем, знаю таких людей, которые умеют вести диалог с табуретками из говна в виде человека. Я не умею. Я вообще довольно плохо умею в диалог, как в том анекдоте - любит лицемерие, но умеет только геноцид.

– Ну, послушай, однако, – нахмурив свое красивое умное лицо, сказал старший брат, – есть границы всему. Это очень хорошо быть чудаком и искренним человеком и не любить фальшь, – я все это знаю; но ведь то, что ты говоришь, или не имеет смысла, или имеет очень дурной смысл. Как ты находишь неважным, что тот народ, который ты любишь, как ты уверяешь…

«Я никогда не уверял», – подумал Константин Левин.



Да похуй! Похуй! Похуй! Ты, сука, в любом случае, мудак! Надутый эгоистичный урод, засунувший башку в собственную жопу и хныкающий из-за того, что всё вокруг воняет.

– …мрет без помощи? Грубые бабки замаривают детей, и народ коснеет в невежестве и остается во власти всякого писаря, а тебе дано в руки средство помочь этому, и ты не помогаешь, потому что, по-твоему, это не важно.

И Сергей Иванович поставил ему дилемму: – или ты так неразвит, что не можешь видеть всего, что можешь сделать, или ты не хочешь поступиться своим спокойствием, тщеславием, я не знаю чем, чтоб это сделать.

Константин Левин чувствовал, что ему остается только покориться или признаться в недостатке любви к общему делу. И это его оскорбило и огорчило.

– И то и другое, – сказал он решительно. – Я не вижу, чтобы можно было…
– Как? Нельзя, хорошо разместив деньги, дать врачебную помощь?
– Нельзя, как мне кажется… На четыре тысячи квадратных верст нашего уезда, с нашими зажорами, метелями, рабочею порой, я не вижу возможности давать повсеместно врачебную помощь. Да и вообще не верю в медицину.



– Ну, позволь; это несправедливо… Я тебе тысячи примеров назову… Ну, а школы?
– Зачем школы?




– Что ты говоришь? Разве может быть сомнение в пользе образования? Если оно хорошо для тебя, то и для всякого.

Константин Левин чувствовал себя нравственно припертым к стене и потому разгорячился и высказал невольно главную причину своего равнодушия к общему делу.

– Может быть, все это хорошо; но мне-то зачем заботиться об учреждении пунктов медицинских, которыми я никогда не пользуюсь, и школ, куда я своих детей не буду посылать, куда и крестьяне не хотят посылать детей, и я еще не твердо верю, что нужно их посылать? – сказал он.
– Ну, позволь… Во-первых, пункт медицинский понадобился. Вот мы для Агафьи Михайловны послали за земским доктором.
– Ну, я думаю, что рука останется кривою.



– Это еще вопрос… Потом грамотный мужик, работник тебе же нужнее и дороже.
– Нет, у кого хочешь спроси, – решительно отвечал Константин Левин, – грамотный как работник гораздо хуже. И дороги починить нельзя; а мосты как поставят, так и украдут.
– Впрочем, – нахмурившись, сказал Сергей Иванович, не любивший противоречий и в особенности таких, которые беспрестанно перескакивали с одного на другое и без всякой связи вводили новые доводы, так что нельзя было знать, на что отвечать, – впрочем, не в том дело. Позволь. Признаешь ли ты, что образование есть благо для народа?
– Признаю, – сказал Левин нечаянно и тотчас же подумал, что он сказал не то, что думает. Он чувствовал, что, если он признает это, ему будет доказано, что он говорит пустяки, не имеющие никакого смысла. Как это будет ему доказано, он не знал, но знал, что это, несомненно, логически будет ему доказано, и он ждал этого доказательства.



Довод вышел гораздо проще, чем того ожидал Константин Левин.

– Если ты признаешь это благом, – сказал Сергей Иванович, – то ты, как честный человек, не можешь не любить и не сочувствовать такому делу и потому не желать работать для него.
– Но я еще не признаю этого дела хорошим, – покраснев, сказал Константин Левин.
– Как? Да ты сейчас сказал…
– То есть я не признаю его ни хорошим, ни возможным.
– Этого ты не можешь знать, не сделав усилий.
– Ну, положим, – сказал Левин, хотя вовсе не полагал этого, – положим что это так; но я все-таки не вижу, для чего я буду об этом заботиться.
– То есть как?
– Нет, уж если мы разговорились, то объясни мне с философской точки зрения, – сказал Левин.
– Я не понимаю, к чему тут философия, – сказал Сергей Иванович.

Я тоже, друг! Я тоже не понимаю! А я буквально читаю его мысли в изложении его же живого (то есть, уже нет, но тогда ещё да) прототипа! Не пытайся найти логику, её нет. Она умерла, Серёга. Логика умерла.



– Я не понимаю, к чему тут философия, – сказал Сергей Иванович, как показалось Левину, таким тоном, как будто он не признавал права брата рассуждать о философии. И это раздражило Левина.

– Вот к чему! – горячась, заговорил он. – Я думаю, что двигатель всех наших действий есть все-таки личное счастье. Теперь в земских учреждениях я, как дворянин, не вижу ничего, что бы содействовало моему благосостоянию. Дороги – не лучше и не могут быть лучше; лошади мои везут меня и по дурным. Доктора и пункта мне не нужно, мировой судья мне не нужен, – я никогда не обращаюсь к нему и не обращусь. Школы мне не только не нужны, но даже вредны, как я тебе говорил. Для меня земские учреждения просто повинность платить восемнадцать копеек с десятины, ездить в город, ночевать с клопами и слушать всякий вздор и гадости, а личный интерес меня не побуждает.



– Позволь, – перебил с улыбкой Сергей Иванович, – личный интерес не побуждал нас работать для освобождения крестьян, а мы работали.
– Нет! – все более горячась, перебил Константин. – Освобождение крестьян было другое дело. Тут был личный интерес. Хотелось сбросить с себя это ярмо, которое давило нас, всех хороших людей. Но быть гласным, рассуждать о том, сколько золотарей нужно и как трубы провести в городе, где я не живу; быть присяжным и судить мужика, укравшего ветчину, и шесть часов слушать всякий вздор, который мелют защитники и прокуроры, и как председатель спрашивает у моего старика Алешки-дурачка: – «Признаете ли вы, господин подсудимый, факт похищения ветчины?» – «Ась?»
– Ну, так что ты хочешь сказать?

Нет, Серёга! Не делай этого! Нет! Просто убей его, Серёга!



– Я только хочу сказать, что те права, которые меня… мой интерес затрагивают, я буду всегда защищать всеми силами; что когда у нас, у студентов, делали обыск и читали наши письма жандармы, я готов всеми силами защищать эти права, защищать мои права образования, свободы. Я понимаю военную повинность, которая затрогивает судьбу моих детей, братьев и меня самого; я готов обсуждать то, что меня касается; но судить, куда распределить сорок тысяч земских денег, или Алешу-дурачка судить, – я не понимаю и не могу.

Константин Левин говорил так, как будто прорвало плотину его слов. Сергей Иванович улыбнулся.

– А завтра ты будешь судиться: – что же, тебе приятнее было бы, чтобы тебя судили в старой уголовной палате?
– Я не буду судиться. Я никого не зарежу, и мне этого не нужно. Ну уж! – продолжал он, опять перескакивая к совершенно нейдущему к делу, – наши учреждения и все это – похоже на березки, которые мы натыкали, как в троицын день, для того чтобы было похоже на лес, который сам вырос в Европе, и не могу я от души поливать и верить в эти березки!

Берёзки!



Сергей Иванович пожал только плечами, выражая этим жестом удивление тому, откуда теперь явились в их споре эти березки, хотя он тотчас же понял то, что хотел сказать этим его брат.

Я предупреждал тебя, Серёга! Я тебя предупреждал!

Константину Левину хотелось оправдаться в том недостатке, который он знал за собой, в равнодушии к общему благу, и он продолжал.

– Я думаю, – сказал Константин, – что никакая деятельность не может быть прочна, – если она не имеет основы в личном интересе. Это общая истина, философская, – сказал он, с решительностью повторяя слово философская, как будто желая показать, что он тоже имеет право, как и всякий, говорить о философии.

Сука, оставь философию в покое. Ты не распознаешь свой личный интерес, даже если он вмажет тебе по челюсти.

Сергей Иванович еще раз улыбнулся. «И у него там тоже какая-то своя философия есть на службу своих наклонностей», – подумал он.

– Ну, уж о философии ты оставь, – сказал он. – Главная задача философии всех веков состоит именно в том, чтобы найти ту необходимую связь, которая существует между личным интересом и общим. Но это не к делу, а к делу то, что мне только нужно поправить твое сравнение. Березки не натыканы, а которые посажены, которые посеяны, и с ними надо обращаться осторожнее. Только те народы имеют будущность, только те народы можно назвать историческими, которые имеют чутье к тому, что важно и значительно в их учреждениях, и дорожат ими.

И Сергей Иванович перенес вопрос в область философски-историческую, недоступную для Константина Левина, и показал ему всю несправедливость его взгляда.

– Что же касается до того, что тебе это не нравится, то, извини меня, – это наша русская лень и барство, а я уверен, что у тебя это временное заблуждение, и пройдет.

Константин молчал. Он чувствовал, что он разбит со всех сторон, но он чувствовал вместе с тем, что то, что он хотел сказать, было не понято его братом. Он не знал только, почему это было не понято: – потому ли, что он не умел сказать ясно то, что хотел, потому ли, что брат не хотел, или потому, что не мог его понять.

Настало время вновь процитировать фильм "12 стульев".

Наконец-то этот мучительный разговор подходит к концу, и нас знакомят с новой нравственной дилеммой Константина Дмитриевича. Понимаете, он хочет косить (траву), но боится что брат будет смеяться над ним. Крепость внутреннего стержня Константина Дмитриевича раз за разом поражает меня всё больше. Это сталь. Титан!



Вечером за чаем Левин сказал и брату.

– Кажется, погода установилась, – сказал он. – Завтра я начинаю косить.
– Я очень люблю эту работу, – сказал Сергей Иванович.
– Я ужасно люблю. Я сам косил иногда с мужиками и завтра хочу целый день косить.

Сергей Иванович поднял голову и с любопытством посмотрел на брата.

– То есть как? Наравне с мужиками, целый день?
– Да, это очень приятно, – сказал Левин.
– Это прекрасно, как физическое упражнение, только едва ли ты можешь это выдержать, – без всякой насмешки сказал Сергей Иванович.
– Я пробовал. Сначала тяжело, потом втягиваешься. Я думаю, что не отстану…
– Вот как! Но скажи, как мужики смотрят на это? Должно быть, посмеиваются, что чудит барин.
– Нет, не думаю; но это такая вместе и веселая и трудная работа, что некогда думать.
– Но как же ты обедать с ними будешь? Туда лафиту тебе прислать и индюшку жареную уж неловко.
– Нет, я только в одно время с их отдыхом приеду домой.

Какое-то время, пока длится покос, Константи Дмитриевич удивительнейшим образом ведёт себя не как мудак и старается работать, не копротивляясь. Безымянный старик даже угощает его мочёным хлебушком за успехи.

Тюрька была так вкусна, что Левин раздумал ехать домой обедать. Он пообедал со стариком и разговорился с ним о его домашних делах, принимая в них живейшее участие, и сообщил ему все свои дела и все обстоятельства, которые могли интересовать старика. Он чувствовал себя более близким к нему, чем к брату, и невольно улыбался от нежности, которую он испытывал к этому человеку. Когда старик опять встал, помолился и лег тут же под кустом, положив себе под изголовье травы, Левин сделал то же и, несмотря на липких, упорных на солнце мух и козявок, щекотавших его потное лицо и тело, заснул тотчас же.

Полагаю, этот эпизод должен продемонстрировать нам, что левин не так плох, как сам о себе думает от излишней скромности, ведь он не побрезговал покушать мочёный хлебушек с чернью и говорил с ними, как с людьми, принимая живейшее участие в их жизни. И да, я тоже никогда знаю имён тех, с кем чувствую особую близость. Имена - для презренных буржуев, у которых нет души.

Покос продолжается. Левину неймётся, ведь он работает не каждый день, но безымянный старик смекает, что это отличная возможность развести барина на водку. Безымянный старик, в отличие от высокообразованного Константина Дмитриевича, знает о позитивном подкреплении.

Левину хотелось как можно больше скосить в этот день, и досадно было на солнце, которое так скоро спускалось. Он не чувствовал никакой усталости; ему только хотелось еще и еще поскорее и как можно больше сработать.

– А что, еще скосим, как думаешь, Машкин Верх? – сказал он старику.
– Как бог даст, солнце не высоко. Нечто водочки ребятам?

Во время полдника, когда опять сели и курящие закурили, старик объявил ребятам, что «Машкин Верх скосить – водка будет».

Вдохновлённые мужики принялись за работу и скосили весь луг, а Константин Дмитриевич сделал все необходимые выводы и решил ввести в своём хозяйстве премиальные за хорошо проделанную работу.



Никаких подобных выводов он не сделал. Он прибежал домой рассказывать брату о своих грандиозных успехах.

– Ах, как хорошо, удивительно! А ты как поживал? – говорил Левин, совершенно забыв вчерашний неприятный разговор.
– Батюшки! на что ты похож! – сказал Сергей Иванович, в первую минуту недовольно оглядываясь на брата. – Да дверь-то, дверь-то затворяй!вскрикнул он. – Непременно впустил десяток целый.

Сергей Иванович терпеть не мог мух и в своей комнате отворял окна только ночью и старательно затворял двери.

Серёга, мы с тобой одной крови. Я тоже этих тварей ненавижу.

– Ты не поверишь, какой это режим полезный против всякой дури, – [сказал Левин, уплетая ужин.] – Я хочу обогатить медицину новым термином: – Arbeitscur.
– Ну, тебе-то это не нужно, кажется, – [ответил Сергей Иванович.]



– Да, но разным нервным больным.
– Да, это надо испытать. А я ведь хотел было прийти на покос посмотреть на тебя, но жара была такая невыносимая, что я не пошел дальше леса. Я посидел и лесом прошел на слободу, встретил твою кормилицу и сондировал ее насчет взгляда мужиков на тебя. Как я понял, они не одобряют этого. Она сказала: – «Не господское дело». Вообще мне кажется, что в понятии народном очень твердо определены требования на известную, как они называют, «господскую» деятельность. И они не допускают, чтобы господа выходили из определившейся в их понятии рамки.
– Может быть; но ведь это такое удовольствие, какого я в жизнь свою не испытывал. И дурного ведь ничего нет. Не правда ли? – отвечал Левин. – Что же делать, если им не нравится. А впрочем, я думаю, что ничего. А?
– Вообще, – продолжал Сергей Иванович, – ты, как я вижу, доволен своим днем.
– Очень доволен. Мы скосили весь луг. И с каким стариком я там подружился! Это ты не можешь себе представить, что за прелесть!


То есть, Лев Николавич всё-таки в курсе существования вменяемых людей, способных общаться, не брызгая вокруг дерьмом, тех, которые предупреждают друзей о возможных неприятностях, не навязывая советов и не осуждая их выбор. Я в сомнении, я в потрясении.

– Ну, так доволен своим днем. И я тоже. Во-первых, я решил две шахматные задачи, и одна очень мила, – открывается пешкой. Я тебе покажу. А потом думал о нашем вчерашнем разговоре.
– Что? о вчерашнем разговоре? – сказал Левин, блаженно щурясь и отдуваясь после оконченного обеда и решительно не в силах вспомнить, какой это был вчерашний разговор.
– Я наложу, что ты прав отчасти. Разногласие наше заключается в том, что ты ставишь двигателем личный интерес, а я полагаю, что интерес общего блага должен быть у всякого человека, стоящего на известной степени образования. Может быть, ты и прав, что желательнее была бы заинтересованная материально деятельность. Вообще ты натура слишком prime-sautiere, как говорят французы; ты хочешь страстной, энергической деятельности или ничего.

Серёга, дружище, ты слишком хорошего мнения об этом куске говна. Если бы ты только мог читать его мысли, как читаю я.

Левин слушал брата и решительно ничего не понимал и не хотел понимать. Он только боялся, как бы брат не спросил его такой вопрос, по которому будет видно, что он ничего не слышал.

Видишь? Ему насрать. Он Левин. Он не хочет ничего решать, он хочет вжих-вжих. Косить, то есть. Траву.

– Так-то, дружок, – сказал Сергей Иванович, трогая его по плечу.
– Да, разумеется. Да что же! Я не стою за свое, – отвечал Левин с детскою, виноватою улыбкой. «О чем бишь я спорил? – думал он. – Разумеется, и я прав и он прав, и все прекрасно. Надо только пойти в контору распорядиться». Он встал, потягиваясь и улыбаясь.

Сергей Иванович тоже улыбнулся.

Вот так?



Нет, конечно, не так. Это я бы так улыбнулся. А Сергей Иванович добрый и искренний.

– Хочешь пройтись, пойдем вместе, – сказал он, не желая расставаться с братом, от которого так и веяло свежестью и бодростью. – Пойдем, зайдем и в контору, если тебе нужно.
– Ах, батюшки! – вскрикнул Левин так громко, что Сергей Иванович испугался.
– Что, что ты?
– Что рука Агафьи Михайловны? – сказал Левин, ударяя себя по голове. – Я и забыл про нее.
– Лучше гораздо.
– Ну, все-таки я сбегаю к ней. Ты не успеешь шляпы надеть, я вернусь.

И он, как трещотка, загремел каблуками, сбегая с лестницы.



Это было нелегко, дружочки-пирожочки. А дальше хуже.

Ждите продолжения

@темы: На словах ты Лев Толстой, а на деле Лев Толстой, книги, пятиминутка художественного анализа

URL
Комментарии
2017-05-01 в 17:13 

in se
consider this diem carped
так, я одного не понял. почему у левина и брата его единоутробного фамилии разные? одного замуж выдали в младенчестве или что?..О.О

2017-05-01 в 17:32 

Не Кавендиш
in se, нет, скорее всего, мать второй раз замуж вышла, когда её муж Иван Кознышев (Серёга, вроде, старший) каким-нибудь неудачным образом почил, и в новом браке уже родила двух Левиных от Дмитрия батьковича.

URL
2017-05-01 в 21:22 

tetrodotoxin
особь
in se, это у единокровных можно подозревать одну фамилию, у единоутробных она будет разной.
Ну, во всяком случае, раньше.
В моём семействе есть единоутробные, носящие фамилии каждый своего отца, такшт логично, чё.

   

Я умираю, но об этом - позже

главная